вымиравшие дворянские "зубры" не вызывали у него никакого сочувствия.

Шмелев, чуткий художник, с большой точностью запечатлел появление

"самоновейшего" оборотистого коммерсанта, который проник уже и в дворянскую

усадьбу.

Нарушая покой и тишину фальшиво идиллической жизни обитателей

дворянской усадьбы, появляется колбасник, наглый мужик, купивший у барина

свиней и режущий их -- неслыханное дело!
– - прямо у стародворянских

березовых аллей. В повести "Стена" изображен как бы второй акт той же драмы:

ловкий подрядчик Бынин уже скупил векселя в лоск разорившегося барина

Тавруева. В ряде произведений -- "Распад", "Стена", "Росстани", "Забавное

приключение" (1916) -- Шмелев показывает все фазы превращения вчерашнего

простецкого крестьянина в капиталиста нового типа.

В "Забавном приключении" писатель уже отобразил не только силу рвущихся

к власти новых дельцов, но -- что очень принципиально -- и недолговечность,

шаткость их царствования.

Беспрерывно сыплющий новыми заказами телефон, шестидесятисильный "фиат"

у подъезда собственного особняка, дорогая любовница, стотысячные обороты,

"компактный дорожный завтрак" от Елисеева, почтительно козыряющий городовой

– - рассказ о воротиле Карасеве (не сынок ли это "патриархального" богатея

Карасева в "Человеке из ресторана"?) начинается так, словно вот он -- новый

хозяин России, который поведет ее дальше стремительным промышленным

"американским" путем. Но, когда, выехав из Москвы, "фиат" застревает в

бескрайней русской глухомани, обнаруживается непрочность, мнимость

карасевского могущества, бессмысленность его деловой, стяжательской гонки,

возникают грозные символы народной ненависти к богатеям.

Это уже не бессильный протест Уклейкина, а предвестие новой революции,

которая сметет Карасевых. Солдат, пришедший с войны с крестом и со

"сгнившими" почками, и мужики сулят всесильному заводчику, трясущемуся под

дулом ружья, скорую расплату: "Смерти-то и ты боишься! Надоть… она ноне

хо-дит… Привыкать надоть, приготовляться… всем она достигнет… кому

предел". В их горячих речах чудится уже облик надвигающейся новой России,

которую очень скоро один из советских писателей назовет – "кровью умытая"…

Февральскую революцию 1917 года Шмелев встретил восторженно. Он

совершает ряд поездок по России, выступает на собраниях и митингах. Особенно

взволновала его встреча с политкаторжанами, возвращавшимися из Сибири.

"Революционеры-каторжане,-- с гордостью и изумлением писал Шмелев сыну

Сергею, прапорщику артиллерии, в действующую армию,-- оказывается, очень

меня любят как писателя, и я, хотя и отклонял от себя почетное слово --

товарищ, но они мне на митингах заявили, что я -- "ихний" и я их товарищ. Я

был с ними на каторге и в неволе,-- они меня читали, я облегчал им

страдания" [Письмо от 17 апреля 1917 г. Отдел рукописей Государственной

библиотеки СССР им. В. И. Ленина (ГБЛ)].

Однако взгляды Шмелева ограничивались рамками "умеренного"

демократизма. Он не верил в возможность скорых и радикальных преобразований

в России. "Глубокая социальная и политическая перестройка сразу вообще

немыслима даже в культурнейших странах,-- утверждал он в письме к сыну от 30

июля 1917 года,-- в нашей же и подавно. Некультурный, темный вовсе народ наш

не может воспринять идею переустройства даже приблизительно". Но он любил

свой народ и сына наставлял: "Думаю, что много хорошего и даже чудесного

сумеешь увидеть в русском человеке и полюбить его, видавшего так мало,

счастливой доли. Закрой глаза на его отрицательное (в ком его нет?), сумей

извинить его, зная историю и теснины жизни. Сумей оценить положительное"

[Отдел рукописей ГБЛ. Там же].

Октябрь Шмелев не принял. Отход писателя от общественной деятельности,

его растерянность, неприятие происходящего -- все это сказалось на его

творчестве 1918-1922 годов. В ноябре 1918 года в Алуште Шмелев пишет