Я развернул адресованное мне письмо.

/Дядя Сережа//!// - /было написано в нем.

/Это я.///

/Изв//и//ни//,// не уд//е//ржался//,// взял// эту чахотку//.//

Хотел взять тольк//о// жратву.// Без ничего уйти не мог. А то меня

(густо зачеркнуто) н//а//кажет (еще более густо зачеркнуто) старшой.///

/Радиолу починил. Я умею. Там делов-то было (зачеркнуто) еру//н//да. И батарейки поменял. Теперь она работает. Може//шь// польз//о//ваться./

/Не поминай лихом. Михаил./

Ниже приписано:

/Если вдруг реши//шь// меня искать, не трать время. //Всю жратву, которую я у тебя украл уже съели и высрали, а радиолу я вернул. /

/Здесь я больше не появлюсь. //Курок я сделал новый в другом месте./

Я включил "Panasonic", он и, правда, работал. Потом перечитал

Мишкино письмо еще раз. Если не принимать в расчет детскую постановку фраз и несколько ненормативных словечек, в целом письмо было написано грамотно - со знаками препинания и без орфографических ошибок.

Я всегда считал себя самодостаточным человеком, не нуждающимся ни в чьем совете и ни в чьей помощи. Более того - обратиться к кому-либо с вопросом было для меня равносильно унижению. Я думал, что я все знаю о жизни и об ее бюрократически-ведомственных лабиринтах. Куда и к кому нужно обращаться, для того, чтобы кто-то, на основании чего-то (чего?) начал поиски человека? Кто должен этим заниматься? Милиция? Что требуется от меня? Заявление? Но кто я такой, и примут ли у меня это заявление? Да и станет ли милиция заниматься поисками пацана, про которого известно лишь то, что ему шестнадцать лет и что зовут его Михаилом? Даже фамилия неизвестна.

Нет, не станет милиция искать Мишку. В стране тысячи, а может быть и сотни тысяч беспризорников, которых и имена-то неизвестны.

Чем больше я думал на эту тему, тем больше осознавал, что я не имею никакого представления, что делать? Ясно, в милиции меня даже слушать не станут, лучше туда и не соваться. Искать самому? Где? И как? Целыми днями торчать на кладбище? Но Мишка ясно написал, что

"курок" он сделал в другом месте, и не факт, что этот "курок" на кладбище. (Я знал, что такое "курок", это тайник). Была вероятность, что Мишка будет продолжать свои набеги на дачные участки. Но пока я буду его выслеживать на территории садоводческого общества, насчитывающего более двух тысяч участков, появятся Олеговы друзья-казаки с нагайками и ружьями, заряженными солью и тогда уж точно банда, к которой прибился Мишка переключится на другое общество. И тогда - ищи, свищи. Хотя…, и так - ищи, свищи.

Вечером раздался звонок в дверь. Гостей я не ждал. Кроме попрошаек-беженцев, погорельцев, адвентистов седьмого дня и коммивояжеров, предлагающих за малую цену совершенно не нужный мне товар в мою дверь звонить было некому.

На пороге стояла Анна.

–  Здравствуй, Сереженька. А я смотрю - у тебя окна горят. Что рано приехал? Не жала.

–  И правильно делала, - по обыкновению, грубовато, чтобы остудить

Анютин пыл, сказал я

И вдруг меня осенила мысль. Я вспомнил, что у Анны был или есть брат. Старший или младший? Какая разница? Был бы жив сейчас. Он работал (или работает) в органах, вот только не помню в каких.

Ощутив себя лживым подонком, я склонил голову набок и вкрадчиво спросил:

–  Чашку чаю выпьешь?

Спросил и увидел, как вспыхнули радостью ее глаза.

–  Выпью, - быстрее, чем я успел закончить вопрос, согласилась

Анна.
– С удовольствием выпью!
– и захлопотала: - Может, пирожков принести? Только они холодные, я к обеду пекла. Или по-скоренькому блинов напечь?

Она смотрела на меня чуть ли не с мольбой.

–  Принеси, - скупо улыбнулся я, заставил себя улыбнуться, став самому себе еще более противным, - пирожки. Мы их в микроволновке разогреем.

–  Я с ливером пирожков напекла. Да много…

Мы сидели на кухне, пили свежезаваренный мною чай, ели Анютины пирожки и разговаривали о разном - в основном о том, что наросло у меня в огороде и о том, какие сложности возникают у человека, занимающегося разведением винограда в суровых климатических условиях

Сибири. Разговор был мне скучен, но я подробно рассказывал Анне о том, как планирую укрывать виноград на зиму, и думал над тем, как бы удачней и плавней перейти к цели своего приглашения и завести разговор о ее брате. Этот момент никак не мог наступить. Окончив один рассказ, я замолкал, но через некоторое время Анна, которая тоже не знала, как себя со мной вести, спрашивала меня о чем-то еще, и я снова мучительно соображал о переходе к главному, рассказывая о неинтересном и скучном и поглощая ее пирожки.

А пирожки были у Анны удивительно вкусные. И маленькие - на один жевок. Я не пробовал Анютиных пирожков со времен, когда была жива

Зоинька. Анна бывала у нас. Часто. И с пирожками и с блинами. И вдруг я подумал, что в последний раз Анна была в моей квартире ровно столько же времени, сколько я не ел ее пирожков. Ведь в день вылета моей семьи в Иркутск Анна приходила к нам попрощаться и приносила целый тазик пирожков. Большую часть Зоя взяла в дорогу (от Иркутска надо было еще на поезде до места, где жили Светланины родители добираться), немного я оставил себе. Съел их в тот же вечер… Да,