Он перевалился через открывшийся ход и уже в каравелле вздохнул с облегчением — всё, дома. Вздохнул, разумеется, мысленно, продолжая хранить на лице нечто глубокомысленное и возвышенное.

Иное паладин — он и не пытался скрыть чувств. Триумф, полный и безоговорочный триумф! Ортенборг, казалось, даже хотел пуститься в пляс по кают-компании, исполнить этакий танец с саблями, но в последний момент передумал и вместо этого приказал Гар-Ра подать амброзии в заветных кубках.

Кубки и в самом деле были необычные — не золотые, даже не серебряные, а нефритовые. То ли склеили их из небольших фрагментов, то ли выточили из цельных кусков. Фомин подозревал, что второе. Герцог Ан-Жи отдал бы за такие бокалы свои знаменитые шпоры и полконюшни в придачу: нефритовый кубок обещает владельцу совершенную защиту от тоски, печали и меланхолии, нужно лишь трижды в день наполнять его амброзией — а потом, разумеется, и осушать его собственноротно.

— За успех! За наш успех! — Коротенький тост паладин сказал тоном одновременно и торжественным, и дружеским.

Отчего ж и не выпить за подобное событие?

Кубок свою репутацию оправдал — сразу стало радостней и веселей на душе, просторней в кают-компании и теплей в желудке. Не важно, произошло ли это от свойств кубка. В конце концов, вместимость — тоже свойство, а вмещает кубок изрядно, чтобы развеселить безо всяких магических ухищрений.

— Мы передаём Небесам дар, — привлёк внимание Фомина паладин.

В иллюминатор видно было, как от каравеллы по направлению к катеру Небесов поплыл блестящий шар. Небольшой, но, верно, увесистый — внутри-то иридий, пропуск к Луне.

Не дань, не плата, но дар, так удобнее для навьгородской ментальности.

Шар превратился в точку — в яркую точку, с каравеллы его подсвечивали направленным лучом, чтобы не потерялся и чтобы все видели — Навь-Город исполняет принятое обязательство. Все — в данном случае он, Фомин.

Точка засияла, что Новая — это катер лучом поймал капсулу с иридием. Подплыл поближе, выбросил сеть и втянул мзду за проезд на борт.

— Вижу и свидетельствую, что капсула, посланная каравеллой Навь-Города, принята катером Небесов, — сказал Фомин.

Конечно, он не видел, как закладывали в капсулу иридий, и не взвешивал его на массометре. Если бы ему предложили присутствовать при упаковке, то тем нанесли бы тяжкое оскорбление. Рыцарь рыцарю верит на слово. Кто не верит, тот, стало быть, не рыцарь. И кому не верят тоже.

— Мы продолжим плавание к Луне через три склянки. — Этой фразой паладин подвёл черту под эпизодом «Встреча с Небесами». Каравелла вновь обрела свободу и независимость. — К тому времени светила расположатся наиболее благоприятно для нашего курса.

Три склянки для рыцарской пьянки, понятно.

— Я бы хотел увидеть рядом и остальных. — Фомин решил, что сейчас самое время высказать желание.

— Остальных? Да, конечно…

— Друга Крепости Кор магистра Хаммеля, например.

Паладин поставил бокал на стол, лицо его продолжало оставаться весёлым, лишь глаза стали немного холоднее — чуть-чуть, на два-три градуса.

— Увы, доблестный рыцарь, увы… Я не хотел вас расстраивать, не хочу и сейчас, но должен. Магистр Хаммель… Его нет на борту каравеллы.

— Нет на борту?

— Именно. Он оставил коротенькую записку. С первого дня плавания его преследовал страх Пространства. Страх сводил его с ума. И свёл. Он слышал голоса, «голоса Бездны», как он называл их. Мне горько говорить, но именно магистр в припадке безумия убил доктора Гэрарда — так приказал ему «голос». Он хотел убить всех нас — меня, вас, хранителя Туглона, стюарда, даже пилотов, — если бы смог каким-либо образом проникнуть в КУПе. В период просветления рассудка — или, наоборот, окончательного помрачения — он сам шагнул в бездну. Вышел в Пространство. Без доспехов, как есть.

— Но как он сумел?

— Он навьгородец, — просто ответил паладин. — Прошёл в шлюзовую камеру, сделал Временный Ход в обшивке и прыгнул наружу.

— И теперь…

— Теперь он во власти небесной механики. Падает на Солнце или на Землю, всё зависит от того, где, в какой момент плавания он бросился за борт.

Фомин подавленно молчал. Страх перед Бездной… Даже во времена Межпотопья лишь каждый четвёртый мог сохранять в Пространстве ясность сознания и здоровое благорасположение духа. Медицинские проверки помогали отсеивать заведомо негодных, но порой страх маскировался, таился и пробуждался лишь потом, в Пространстве. Гибель экспедиции Лазаревича случилась именно из-за того, что экипаж охватило безумие. Что говорить о навьгородцах — для них и пребывание на поверхности уже было жесточайшим испытанием, а уж плавание… Вот Хаммель и дрогнул.

Что Хаммель, тут и самому нужно стеречься. Голоса не голоса, а отголоски доносятся. Запахи. Взгляды, пробирающие до мозга костей. Правильнее сказать — до костного мозга, но правильнее — не значит лучше. Нервы шалят. Или Пространство? Пусть лучше нервы.

— Это большая потеря для Крепости Кор, — сказал он наконец.

— Да, и для Крепости тоже, — согласился паладин. — Магистр был воистину замечательным учёным, одним из лучших знатоков обычаев и нравов поверхности.

Это он о нас, подумал Фомин. Обычаи и нравы… Миклухо-Маклай тоже делал доклад в академии де сьянс об обычаях и нравах папуасов Новой Гвинеи.