– Нет, просто Римский-Корсаков жил в позапрошлом веке. Вряд ли его можно обвинить в плагиате.

Едкая насмешка разозлила Костю. Будто он сам не знает, что Римский-Корсаков давно помер. Ведь она наверняка поняла, что он хотел сказать, но нарочно подколола, да еще по-книжному, мол, всяк сверчок знай свой шесток. Шута из него делает.

– Ну да, ты же голубых кровей. Любишь блеснуть своей ученостью?

Нику неприятно задела издевка в голосе Кости.

– Мне не перед кем блистать. Разве что перед тобой, - холодно произнесла она.

– Ну, это проще простого. Я и Чайковского-то понимаю не иначе как напиток к завтраку. Так что валяй, показывай, какая ты умная.

– Тебе что, доставляет удовольствие каждый раз ссориться?
– в отчаянии сказала Ника.

Как ему угодить? Что бы она ни сказала, было невпопад. Разговор не клеился, разваливаясь на бесполезные черепки слов. Она шла сквозь беседу, точно сапер по минному полю, и каждый раз оступалась. Но ведь люди как-то ладят друг с другом? Наверное, этому можно научиться. Она должна научиться. А что если он обидится и уйдет, и тогда учиться будет незачем?

Костя вдруг понял, что она и не думала смеяться над ним. Более того, она боялась его потерять.

– И правда, чего это мы сцепились?
– хмыкнул парень.

Ника облегченно вздохнула. Путы скованности разом упали. Инстинктивно почувствовав свою власть над девчонкой, Костя торжествовал. Ковры, напольные вазы и прочая дребедень перестали разделять их.

– Вообще-то я не очень хорошо разбираюсь в современной музыке, - словно извиняясь, сказала Никандра.
– Я часто слушаю радио, но многие песни такие одинаковые.

– Ну, не скажи. Я тоже попсу не люблю. Но есть нормальная музыка. Я тебе принесу несколько кассет, - пообещал Костя, чувствуя себя хозяином положения.

– Гостей принято угощать. Давай пить чай, - предложила Ника и схватилась за колокольчик, но, вспомнив, что домработница ушла, раздраженно сказала: - Как всегда, когда нужно, ее нет. Ничего, я сама соберу на стол.

Мысль показалась Нике забавной. Ей никогда не приходилось сервировать стол, но и гостей она никогда не принимала. Она непременно должна сама приготовить угощение. В этом было что-то значимое.

– Ты не возражаешь, если мы будем пить чай на кухне?
– спросила она.

Cмешной вопрос. Когда у Кости чаевничали друзья, дальше кухни их не пускали, не спрашивая согласия.

– А чего? Нормально, - снисходительно сказал он.

Нике не хотелось, чтобы он видел, как она передвигается в инвалидной коляске. Она кивнула на дверь:

– Иди туда, я за тобой.

Кухня поражала не меньше, чем гостиная. Не кухня, а картинка из рекламных проспектов. И так же, как в рекламе, начищено и прибрано, будто здесь не живут. Косте было ужасно любопытно поглазеть по сторонам, но он специально вперился в окно, чтобы не думали, что он дикарь какой.

Ника поставила на стол вазу с вафлями и печеньем и коробку конфет.

– Ты не мог бы достать из сушилки чашки?
– попросила она, открывая холодильник.

– Да ты не суетись, я не голодный.

– У нас есть очень вкусное варенье из ежевики.

Ника достала банку и хотела поставить ее на стол, но зацепилась рукавом за подлокотник кресла. Банка выскользнула из рук и осколками разлетелась по полу. Ну конечно, иначе и быть не могло! Даже странно, если бы ничего не испортило ее праздник.

Вязкое чернильное пятно медленно расползалось по ламинату.

– Ничего, сейчас уберем. Где тут у вас тряпка?
– по-деловому подхватился Костя.

– Нет, ничего убирать не надо. Ты - мой гость. Полина придет и уберет.

– Пока она придет, все слипнется, тогда хоть зубами отдирай.

– Нет, - замотала головой Никандра.

– Сейчас легче вытереть, и Полине твоей потом не кувыркаться.

Не хватало еще, чтобы Костя мыл пол у них в кухне. Это было бы верхом неприличия. Никандра упрямо вскинула подбородок и произнесла:

– Она за это деньги получает.

Слова пощечиной прозвенели в воздухе. Мосты и перекрытия, наведенные через разделявшую их пропасть, натужно затрещали и стали рушиться на глазах, деля мир на людей, которые платят деньги, и на тех, кто их получает. Костя подумал о том, как мать допоздна сидит за швейной машинкой, терпит капризы клиентов, чтобы только угодить им. Ему стало стыдно, но не за мать. Стыдно оттого, что он пришел в этот дом, нарушив границу. Здесь к таким, как его мать и Полина, относятся с пренебрежением. Они с Никой никогда не смогут понять друг друга, потому что живут в разных мирах. Плевать он хотел на окружающую ее роскошь! Просто пожалел ее, что ли. А может, нет? Может, и стыдно-то из-за того, что ему льстило попасть в дом, о котором вокруг столько толков?