Я вернулся наверх и прошел мимо своего дома, будто по чужой улице. У родителей все еще горел свет. Каким жалким кажется бледный, нищий свет нашего дома! Они, конечно, меня не видели. Я прошел ровную часть квартала и, спускаясь с холма, вдруг растерялся: Метин все еще толкал, ругаясь в темноте, наверх свою машину. Я-то был уверен, что он уже ушел. Я остановился и стал наблюдать за ним издалека, почти со страхом, словно тот был странным человеком из странной страны, где я оказался впервые. Но я наблюдал за ним с любопытством, потому что мне нравился страх. Потом мне показалось, что он плачет, — он издавал глухие звуки, будившие во мне сочувствие. Я вспомнил о том, что мы дружили в детстве. Мне стало жалко его, я забыл, что такие люди, как он, живут, постоянно обвиняя во всем других, и подошел к нему.

— Кто это?

— Я. Метин, ты так меня и не узнал, это я, Хасан!

— В конце узнал! — произнес он. — Вы мне деньги вернуть хотите?

— Я один! — ответил я. — Ты хочешь вернуть деньги?

— Вы украли у меня двенадцать тысяч лир! — сказал он. — Разве ты не знаешь?

Я ничего не ответил. Мы недолго молчали. Потом он крикнул мне:

— Где ты? Поднимись сюда, я хочу посмотреть тебе в глаза!

Я положил тетрадь и пластинку на сухую землю и подошел к нему.

— Ты не принесешь деньги обратно? — спросил он. — Иди сюда!

Подойдя ближе, я увидел его потное и несчастное лицо. Мы посмотрели друг на друга.

— Не принесу, — ответил я. — Твои деньги не у меня!

— А чего ты тогда пришел?

— Ты плакал только что?

— Тебе показалось, — сказал он. — Это от усталости… Зачем ты пришел?

— Помнишь, как мы близко дружили в детстве? — спросил я. Он ничего не ответил, и я добавил: — Метин, хочешь, я тебе помогу?

— Зачем? — спросил он сначала. А потом сказал: — Ладно. Тогда толкай.

Я навалился и стал толкать машину. Через некоторое время она чуть сдвинулась с места и оказалась на холме, и тогда я, кажется, обрадовался даже больше него. Странное это было чувство, Нильгюн. Но затем я расстроился, увидев, как мало мы проехали.

— Что случилось? — спросил Метин. И поднял ручной тормоз.

— Подожди! Хочу немного передохнуть!

— Давай, — сказал он. — А то проторчим тут всю ночь и опоздаем.

Я опять навалился на машину, но прошли мы не много. Эта машина — как камень, да еще и без колес! Я немного передохнул и хотел посидеть еще, как он вдруг отпустил ручной тормоз! Я стал подталкивать машину, чтобы она не катилась назад, но потом перестал.

— Что случилось? — спросил он. — Почему ты не толкаешь?

— А ты чего не толкаешь?

— У меня уже сил не осталось!

— Куда ты так спешишь среди ночи?

Он не ответил. Только посмотрел на часы и выругался. На этот раз он тоже стал толкать вместе со мной, но мы так и не продвинулись. Мы толкаем машину вверх, а она нас — будто бы толкает вниз, и так мы стоим на одном месте. Наконец мы прошли несколько шагов, но у меня иссякли силы, и я перестал толкать. Начался дождь, я сел в машину. Метин сел рядом со мной.

— Ну давай! — сказал он.

— Завтра пойдешь, куда собирался! — ответил я. — А сейчас давай немного поговорим!

— О чем?

Я помолчал, а потом произнес:

— Какая странная ночь… Ты боишься молний?

— Ничего я не боюсь! — отмахнулся он. — Давай еще немного потолкаем!

— Я тоже не боюсь, — сказал я. — Но знаешь, если вдуматься, то делается страшно.

Он ничего не ответил.

— Куришь? — спросил я, протягивая ему пачку.

— Нет! — ответил он. — Ладно, давай еще потолкаем.

Мы вышли из машины, толкали столько, сколько смогли, и, промокнув, опять сели внутрь. Я снова спросил, куда он торопится, но вместо ответа он спросил меня, почему меня называют Шакалом.

— Не обращай внимания! — сказал я. — Они чокнутые!

— Но ты с ними ходишь, — возразил он. — И ограбили вы меня вместе.

Тогда я подумал — не рассказать ли ему обо всем. Но, кажется, я не знал — что такое это «все». Не потому, что забыл, а потому, что не знал, с чего начать. Мне словно нужно было найти начало, а потом найти и наказать того, кто совершил первое преступление, но так как мне не хотелось пачкать руки в крови, то вспоминать о самом первом преступлении тоже не хотелось. Я знаю, что именно с этого нужно начать, но я — Нильгюн! — я расскажу тебе обо всем завтра утром. Потом я подумал — зачем мне ждать завтрашнего утра? Мы сейчас с Метином дотолкаем этот «анадол», вместе спустимся с холма, доехав до дома, Метин разбудит тебя, Нильгюн, и тогда я сразу расскажу тебе о нависшей над тобой опасности, а ты будешь слушать меня, стоя в белой ночной рубашке, в темноте. Тебя считают коммунисткой, красавица моя, давай убежим с тобой, убежим, они везде, и очень сильные, но я верю — в мире все-таки есть место, где мы сможем жить, я верю — есть такое место…

— Давай толкать!

Мы вышли под дождь, навалились на машину. Скоро он бросил. Но я продолжал толкать, потому что верил в себя, кажется, еще больше. Но это же не машина, а скала. Сил у меня не осталось, и тогда я тоже бросил толкать машину, но Метин смотрел на меня с укором. Чтобы не промокнуть окончательно, я сел в машину, и он сказал:

— Ты их называешь чокнутыми, а сам с ними ходишь! Деньги не они вдвоем у меня отобрали, а вы втроем!

— Мне наплевать на них! Я ни от кого не завишу!