Двигают стулья. Шаги такие, будто носят тяжелое. Звуки отрывистые.

Плоховато слышно.

И опять тишина. Вроде бы где-то за стенкою плач. Странно. Среди

ночи-то. Хорошо, хоть сюда никто не входит. Но полоска света под дверью

никак не исчезает.

Вот и ленивое утро. Почему у всех глаза красные? В доме вдруг

тихо-тихо. А где папа?

Да не пойду на улицу. Хочу быть дома. Нет, все же одели и вытолкали.

Прямо как маленького.

Ой, Сашка, напугал, чертяка.. Че это у тебя такое красивое? Велик,

да? Ну и что. Подумаешь! А у меня зато вчера папа умер.

ВОРОБЕЙКО

Пусть большие все коровы

Ты будь маленьким...

Отгрохотало и обожгло лето. Не успел и недели походить в школу, как

зарядили дожди. Что-то не спится. Папа умер в такой же вот дождь, и образ

его почти стерся. Стою у окна и сквозь зигзаги струек смотрю на хмурое

утро. На подоконнике поскользнулся и смешно взмахнул крыльями мой брат

воробей. Лужи пузырятся и морщатся. Ногам противно ступать в эту слякоть.

Ботинки и носки сразу же промокают, а идти в школу надо. Рядом с нашим

домом - стройка. Ревущие машины беспрерывно утюжат грязь. Огромные ее

ошметки "украшают" и без того разбитую, совсем истерзанную дорогу.

– Ма, ты уже ушла?

Не слышит.

Я особенно боюсь, когда она надолго застывает у окна, опустив руки.

А сегодня ее что-то совсем не слышно. Родная мама, встает ни свет, ни

заря: за ради чего? Ради этой своей ежедневной каторги. Суетливой и к тому

же почти бесплатной. Всегда считает копейки. А на автобусной остановке

злой ветер, и сердитые невыспанные люди. Тряска долгого пути выматывает

нервы и силы. Все еле дотаскиваются туда и обратно. Знаю, что на работе у

нее очень шумно. Это здорово слышно по телефону. Наверное, поэтому мне

страшно вырастать. И в школу идти не хочу. Ага, вот и мама уже звонит

будит меня. Значит, добралась на свою работу. Надо скинуть остатки дремы

с глаз, сделать зарядку, почистить зубы, встряхнуться. А то как-то

оцепенел. Тогда подогретые завтрак и чай не будут такими противными. Как

хочется хоть чуть-чуть вкусненького! Опять по радио вести с полей. Сказали

бы, когда можно будет вдоволь пожрать, да не гнить в этих вязких и

бесконечных очередях буквально за всем. Противно и безысходно. Тепе рь вот

начали диктовать ненужные справочные телефоны. Цифры лезут в уши. Они

длинны, назойливы и просто мерзки. Но радио выключать нельзя. Скажут

прогноз. А впрочем - какого черта! Ведь с дождями и ветром все уже ясно и

так. Пропади все пропадом.

Нужно топать "в родную школу". Уроки вроде выучил, так ведь снова не

спросят. А опять не выучу - попадусь. После занятий снова будет

подкарауливать петровская шобла и квасить мне сопатку. Злобно и методично.

Все по очереди. Каждый день. И все находят, сучки, за что ко мне

прицепиться. Он, ухмыляясь, говорит, что это - "его работа, и будет бить,

пока меня не убьет". Брат не вступится - даже слышать об этом не хочет.

Интересно, бывает ли иная жизнь? Хочу ЕЕ, а не этот каждодневный одуряющий

сон. Хорошо бы остаться в детстве навсегда. После школы - тягомотина

подготовки домашних заданий. А за окном - все те же дождь и грязь.

Противно и мокро. Будто дождь стучится где-то внутри, во мне. Ругань и не

больные подзатыльники усталой, измотанной мамы. Шипение и оплеухи от

брата. Темнота, слезы в подушку и полусон-полубред до утра. А назавтра

весь этот калейдоскоп сначала.

Снова стою у окна, и сыплет бесконечный липкий дождина. Ты смотри.

Мой-то воробышек лежит кверху клювом, подвернув неловко крыло. И вдруг

ускользнула сквозь лапки вся его беззаботная птичья желторотость.

Сегодня я решился. Набрал в школе побольше старых газет. Пришел

раньше всех. У последней, у петровской парты насовал газеты в ведро и - за

батарею. Закупорил все форточки. Запер дверь ножкой стула. А когда дали

звонок, и класс начал долбить в дверь каблуками, поджег газеты сразу в