– Вон ведь куда его занесло!
– задумчиво говорит шофер.
– Чуть ли не пол-России оттяпал.

Он говорит что-то еще, но я не вникаю в смысл его слов. Натягиваю полы полушубка на колени, засовываю руки в рукава, прячу голову в ласковую мякоть воротника.

– Вот и ладно, - снова доносится голос шофера.
– Воды зальем.

Оказывается, мы остановились.

– Как, Прохоров?
– спрашивает Кудрин.

– Ничего.

– Ну, ну... Что же мы опять встали? Деревня, что ли?

– Бывшая, - поправляет Метников.

И действительно - бывшая. Домов нет, одни печки смутно белеют длинными шеями труб. Хотя вон как будто и целый дом.

Стараясь согреться, догоняю Кудрина. У автобуса один Гулевой.

– Что встали?

– Воды надо.

– Не видно ни черта, - раздается сбоку голос Леши.

Гулевой, я и подоспевший с пустым ведром шофер пашей полуторки идем к дому. Начальник издательства светит фонариком. Находим дверь. Гулевой щелкает предохранителем пистолета.

– Похоже, никого, - говорит Леша и тянет дверь на себя.

Входим и в первое мгновение ошарашенно молчим.

Высоко над нами, там, где должен быть потолок, чернеет небо. В разрывах облаков кротко мигает звездочка и, точно устыдившись, тут же гаснет.

Луч фонарика освещает пустую, оклеенную пестрыми обоями комнату. В углу лежит коровья туша - голова отрублена, на полу чернеет лужа застывшей крови.

– Кто тут?
– раздается испуганный женский голос.

Из печки высовывается голова женщины в шали, лицо у нее в саже.

– Домовой, прямо домовой, - хохочет Леша.
– Ты что, мать?

– Рано в сынки записался, - беззлобно отвечает женщина. Она вылезает из печки, отряхивается.
– Напугали до смерти!

– Вот так мать!
– ухмыляется Леша.

Женщина явно не годится ему в матери: на вид ей лет двадцать пять, двадцать семь.

– Ну, ладно!
– останавливает Гулевой.
– Ты что ж это в печь забралась?

– Беда заставит - под печку полезешь! Дом-то не мой. Я на другом конце живу... Корова ушла, потом слышу - грохнуло. Бегу сюда, а она уже не дышит. На мине, что ли, обрушилась? Втащила кое-как сюда, да тут и заночевала: собаки бы не потаскали. Домой-то не допрешь. Завтра уж порублю...

– Что вы тут копаетесь?
– раздается за спиной голос Пресса. Он входит, удивленно разглядывает дом без крыши, крякает.

– Здравствуйте, хозяйка! Что у вас тут?

Гулевой коротко докладывает.

– За что деревню сожгли?

– Они говорят - за что? Запалили, и все тут. Пять изб только и отстояли.

Гремя ведрами, шоферы идут вместе с женщиной к колодцу. Меня снова начинает донимать озноб.

– Вот, писатели, - говорит Пресс, - запоминайте!

И снова медленно плывет навстречу черная качающаяся дорога. Я приваливаюсь к спинке и, уже не сопротивляясь ознобу, стучу зубами. Сейчас бы на теплую печку, укутаться, закрыть глаза. Ага, вот так!.. Хорошо, что сейчас лето. В саду цветет сирень. Смотри, - обломали уже! Ничего, букет Оле я нарву. Надо только нагнуть вон ту ветку... Фу, но почему так холодно?.. Да, да, вспомнил: мы едем... Дорога тянется долго, ночь все такая же черная. Кажется, шофер что-то говорит. Нет, это не шофер. Ну, конечно, это Макаров. Он держит Олю под руку. "Знаете, Оля, у меня погибла жена..." Послушайте, Макаров, это моя Оля... Что?

– Товарищ лейтенант, приехали! Приехали, говорю!

Меня сильно трясут за плечо.

– Сомлел, - о ком-то говорит шофер.
– Сначала всо трясло.

С трудом открываю глаза, небо уже посерело. Стоим у какого-то дома.

– Ну, как?
– обеспокоенно спрашивает Кудрин.

– Ничего.

Мне стыдно, что я так раскис. Закусываю губы, стараюсь твердо идти за Кудриным.

Просторная изба, в которую входим, обдает теплым духом жилья. Метников сидит в шинели на лавке, Машенька и Зина моют руки. Их голоса доносятся, как сквозь туман.

– Хозяюшка, - говорит Кудрин.
– Куда бы нам пристроить товарища? Занемог.

– Да куда - знамо, на кровать. А то вон на печку.

Горячая. Застудился? Ну, так на печке лучше. Лезь, милый, лезь!

Кое-как снимаю полушубок, портупею. Забираюсь на печь.

– Сережа, выпейте порошок, - говорит Машенька, Она сидит на краю печки, протягивает порошки.

– А запить вот этим!
– Гулевой подает стакан, от которого идет муторный запах водки.

– Не хочу.

– Ну, ну, фронтовик!
– с грубоватой лаской говорит

Гулевой.
– Пей!

Горечь лекарства и горечь водки смешиваются в одно - тяжелая жаркая волна обдает грудь. Мне что-то суют закусывать, жую, а сам уже лечу в мягкое зыбкое тепло...

Прихожу в себя от невыносимой жары. Волосы прилипли ко лбу, ворот рубашки мокрый. Во рту противный вкус водки. Зато ни головной боли, ни озноба.

– Ай очнулся?
– подходит хозяйка.

– Очнулся. Хватит валяться. Мне бы вот только поЦотенце - вытереться, мокрый весь. Наши ушли?

– Ушли и строго-настрого наказали, чтоб не вставал.