Так сладок твой голос, что музыку он порождает

Это пропел Мусей, хотя богам было все равно, кто поет, они вслушивались только в ритмические фразы.

.

Прекрасное тело и всякою частью прекрасно

Это был, кажется, Пилий.

– Ну, ну, - одобрительно прогудел Зевс, - вроде по делу поют, по нашему делу...

Поэты соревновались.

Прелестны в тебе и начала твои, и концы

Пурпурное и виноцветное - центр вселенной

И сколько гармонии - будто бы звезды на небе,

Над бездною ты поднимаешь свои острова

– Это про груди и женские выпуклости что ли?
– рассудил всецарь.

Повсюду твои острова, словно лодки спасенья

Это долетел до богов голос Тезея.

– О чем они все-таки, - насторожился Зевс.

– Они не про женские прелести, они восхваляют море, по которому плывут, - пояснил Гермес.

– Поэты... опять поют не о том, о чем надо, - рассердился всецарь.

– Про море, вокруг которого смертные расселись, как лягушки на берегах пруда, добавил Арес злорадно.

– Ослы гремучие, - вырвалось у Аполлона.

– Пьяницы, - добавил Дионис, но без всякого осуждения.

– Они - из твоих сочинителей, - мстительно вставил Арес, глядя на Аполлона.

– Нужны они мне, - пренебрежительно скривился водитель муз.

– Не нужны?
– заинтересовался Дионис.

– Хватит, - махнул рукой всецарь.

И картинка тут же изменилась, быстро понеслась над волнами моря, над его простором, достигла берега, пронеслась над сушей и остановилась на поляне близ лесистого склона горы Иды, где на стволе поваленного дерева сидел мальчик лет восьми в широких штанишках и потертой тунике и надевал на голову фригийский колпак, но колпак улетел, зацепившись за не замеченную ребенком сухую ветку.

– Парис... Он знает вкус молока медведицы, - сказал Гермес.

– Вот ему и решать, кому достанется это проклятое яблоко, - объявил Зевс.

– Ка-ак?! Почему?
– крайнее замешательство, оторопь, растерянность охватили все божественное собрание

– Он же еще маленький, - пыталась поправить положение Гера.

– Вырастет, - пообещал всецарь.
– И кончим на этом.

Из чертогов Зевса Аполлон, Дионис и Арес вылетали вместе, держась друг друга. Мало ли как встретят каждого в отдельности, как приветят каждого из них богини, поручения которых они взялись выполнять. Вместе как-то спокойней. Летели бессмертные дружной троицей, словно не они только что остро соперничали.

– Значит, поэты тебе, Аполлон, не нужны, - уточнил Дионис деловито.

– Можешь забрать их себе, - проворчал тот.

– Певцы все-таки, - рассудил Дионис.

– Они и безголосые бывают, - презрительно прогудел Аполлон.

– Сплошь и рядом, - согласился Дионис.
– Значит, забираю. Ты свидетель, - повернулся он к Аресу.

И чтобы отвлечь братьев от только что сказанного, раскатисто захохотал:

– Ловко рассудил наш отче.

– Как это?
– не понял Арес.

– А так, если что случится из-за яблока, отвечать придется Парису. Пусть только вырастет.

– Ха-ха-ха, - загрохотали и Аполлон, и Арес.

Дионис тоже подхохатывал: он один был в выгоде от встречи. Если яблоко для прекраснейшей из богинь никому пока и не досталось, то поэтов под шумок закрепил с сего дня Дионис за собой.

И остается уповать на чудо.

Ты не настолько с женщиной един,

Чтоб истинное из ее глубин

Поднять и мир преобразить... Откуда

И что берется? Крикнуть: не забуду?

А что ты не забудешь? Назови.

Что видишь ты в явлении любви?

И сам-то ты пришел сюда откуда?

Вот женщина, и в ней - не замечал?

Священные начала всех начал.

А в том числе - и своеволье блуда.

Чудесное нам вызвать не дано.

Как в пропасти, запрятано оно.

Вся наша неустроенность отсюда...

Никаких амазонок не было. Все это сказки, этак лет через тысячи две установят мужчины. Некоторые из них, правда, не то чтобы засомневаются в этой правде своей, а вроде как почувствуют, что чего-то стало не хватать, что важное нечто утрачено. А чувство такое, между прочим, тоже своеобразное свидетельство в пользу амазонок, а не в пользу тех мужчин, которые две тысячи лет спустя заявят: не было, и все тут.

Но ведь остается и, так сказать, веское доказательство. О существовании амазонок свидетельствует сама древность. Уже для античных греков существовала древность-свидетель. Да, она свидетельствовала не самыми безупречными способами - передаваемыми из поколения в поколение россказнями, версиями, легендами. Но само-то понятие "свидетель-древность" никто не в силах отменить.

Не было диких воительниц, амазонок, заявляли мужчины новейшего человечества. Того человечества, что едва ли не заново после ухода античности начинало учиться. И, словно в насмешку над категоричностью мужчин новой юности человеков, появились феминистки. Красноречивый вариант хорошо забытого старого. Чем не амазонки? Чем не воительницы? Чем не тигрицы, задирающие антилоп, чем не львицы? Пищу наиус-пешнейше добывают, поговаривают, что и для него - льва своего - тоже. А львы... Со львами со времен известного подвига Геракла - проблемы... Героическая древне-греческая молодежь, подражая своему кумиру, львов повывела. Не красуйся, ишь, вырядился: герою положена шкура льва. Львицы же просто покинули Элладу: кормить-то стало некого.