– А написано точно. И в точку. Мы не раз рассказывали Лене, как познакомились с Олегом, когда меня вызвала больная мама. Кто бы мог подумать, что ей придет в голову сравнивать все эти числа!..

– Что поделаешь. Но стоит ли драматизировать? Главное, отнеситесь спокойно. Жизнь идет. Все образуется. Неплохо, что с жильем легче станет.

– Каким жильем?

Я подумал, что сказал лишнее. Хоть этого-то можно же было избежать! Но, с другой стороны, я приехал слушать. Все. В том числе и по этому поводу. Хотя какой уж теперь повод! Почти все ясно. Если бы не этот дурень Женька, который скорее всего благополучно нашелся и страдает дома с похмелья. А если не нашелся?

– Лену и Вадима согласилась пустить на квартиру Полина Антоновна.

Из кухни аппетитно тянуло поджаривающимся пирогом. Но, боюсь, он мог и пережариться, потому что Наташа все реже оборачивалась к кухонной двери.

– Ничего не знаю.

Я рассказал, по возможности смягчая напористость Вадима. Можно сказать, мне редко случалось иметь такого внимательного слушателя.

– Вот видишь, как дела повернулись. А пирог у тебя не сгорит?

– И эта... тетка Сергея признала Лену родственницей?

Вопрос о пироге она пропустила мимо ушей. Я понимал ее, хотя испытывал уже некоторый аппетит.

– По всей вероятности. Раз согласилась.

Наташа потерла пальцами виски.

– Ты, однако, наговорил мне.

– Зато теперь ты знаешь все.

– Невероятно.

– Посмотри пирог.

– Что? А... Сейчас.

Она вернулась из кухни и задала вопрос, на который я предпочел бы не отвечать.

– Они будут жить там все втроем?

Я вынужден был сказать правду.

– Полина Антоновна собирается в дом престарелых.

– Значит, внучка ее не устраивает?

Наташа спросила спокойно, даже, я бы сказал, иронично, но я счел нужным защитить Полину Антоновну.

– Ты не знаешь этого человека. У нее своеобразный характер.

– И, судя по твоим словам, разумная голова?

– Дай Бог нам с тобой.

– И она не знала, что Лена... не чужой человек Сергею?

– Получается, так. Если он не сказал.

– Он не сказал.

– Ты уверена?

– Да, я уверена.

– Не можешь простить?

– Ах, Коля... Пора пирог вынимать.

Но она не ушла, а подумав, сказала:

– Как же он ее убедил?

– Вадим?

– Да. Зять.

Слово "зять" она сказала так, как другие произносят "негодяй" или "мерзавец".

– Лена говорила, что ты не жалуешь его.

– А ты в восторге?

О своих "восторгах" я распространяться не хотел.

– Нужно считаться с ее отношением.

– Эх, Коля! Тебе этого не понять. Это мое разбитое сердце.

– Ты, прости, рассуждаешь как теща.

– Как мать я рассуждаю. Не хочу, чтобы никчемный человек Ленке всю жизнь испортил.

– Она считает, что он трудно адаптируется...

– К чему?
– перебила Наташа, и было видно, что вопрос для нее больной.
– К жизни? Да он совсем не адаптируется, потому что жизнь идет сама по себе, а он сам. Ты его видел раз, а я почти столько, сколько он живет на свете. Он еще мальчишкой был у нас свой, они ж выросли вместе, учились вместе. Было время, я лучшего для Ленки не желала...

– Что же случилось?

– Гниль завелась.

– Откуда?

– А откуда все зло берется? Из рюмки.

– Ну, алкоголиком я бы его не назвал. На пути, может быть.

– На пути с односторонним движением. Да, на улицах его пока не подбирали, милиция не задерживала. Язык тоже вроде не заплетается, а без рюмки дня нет. Она для него не выпивка, не праздник, она - горючее, на котором он существует, которое мозги его питает, а на таком поливе что вырасти может?

"Имею право", - вспомнилось мне.

– На таком поливе, Коля, сорняк вырастает, паразит. Современный, конечно, нового типа, с философией. Он, видишь ли, себя личностью мнит, работягу презирает и работу вообще, о свободе и независимости может часами распространяться, а сам кто? Захребетник!

– А Лена...

– Лена, видишь ли, не может допустить, чтобы он погиб по ее вине. А погибать он будет всю ее и свою жизнь.

– Да, на погибающего он пока не похож.

– Потому что погиб уже. И это не игра слов. Вот такие мертвые и кусают живых.