– Утемиш-Гирей...
– сказал он, подходя к хлопотавшему вокруг гостей Али-беку, - Утемиш-Гирей сказывал: знаешь ты, где Махмет-Сеита сыскать можно. Да он же, Махмет, с тобою торг ведет.

– В-вах!
– закричал перс и выбросил ладони обеих рук кверху.
– Море твоего Махметка носит! В Испагань Махметка ясырь повез!

Купец вспотел и так рванул себя за бороду, словно она была чужая.

– Следом пойду!
– глухо проговорил он.
– Где-нибудь да сыщу его, псарева сына! Чтоб под ним земля горела на косую сажень! Черт!..

Али-бек засмеялся. Купец, взглянув на гостей, спросил:

– Што за люди? Пошто у вас ныне персов много стало?

– Шах в Москву послов шлет, - тихо сказал Али-бек.

– В Москву?..
– Купец потоптался на месте и молвил: - Толмача близко нет ли?

Али-бек покричал за дверь, и тотчас в горницу вошел толмач.

– Персам, што сидят в углу, - сказал купец, - таково молви: есть-де у меня на Гостином дворе знатный ясырь - иноземец, чеканного дела мастер. У царя Бориса в таких людях нужда. Я-де в Испагань хочу ехать, и мне его прохарчить никак не в силу. Пущай везут ясыря с собой в Москву. А в цене-де сойдемся, я и товаром могу взять...

Толмач, поклонившись, обернулся и, мягко скользя по ковру, подошел к Урух-беку. Согнувшись колесом, он приложил руку к губам, ко лбу, к груди...

КАВАЛЕР ОРДЕНА ПОДВЯЗКИ

Борис многое хоте в народе

искоренити, но не возможе отнюдь.

"Новый летописец"

1

"...Пресветлейший государь, царь и великий князь Борис

Федорович... холоп вашего царского величества Ромашка Бекман челом

бьет...

Как я, холоп вашего царского величества, приехал в Ригу, и я

спрашивал со знакомцы своими, есть ли в Риге доброй дохтур; и мне

сказали, что есть в Риге четыре дохторы ученые и дохторскому делу

навычны, а лутчей из них имянем Каспарус Фидлер".

Тысяча шестьсот первый год пришел незапамятной лютью: хлеб, поднявшись, стоял зеленый, как трава...

Вызванный в Москву доктор Каспар Фидлер оказался болтливым немцем. Он тотчас заговорил о своей жене, об опасных русских дорогах, о том, что их, Фидлеров, три брата - один в Кенигсберге, а другой в Праге, - и что все они рады служить московскому царю... Борис лежал на кровати, откинув вышитое, с атласной гривой одеяло - травы и опахала по малиновой, желтой, зеленой "земле".

Набитый хлопчатой бумагой тюфяк глубоко западал под его грузным телом. Пристяжное ожерелье было расстегнуто, обнажив на шее трудное биенье боевых жил.

Семен Годунов и Василий Шуйский стояли по правую и левую руку немца. Фидлер, бережно заголив больную ногу, осмотрел сустав.

– Недуг приключился от долгого сиденья и холодных питей, - важно сказал он.
– Главная же болезнь государя - меланхолия, то есть кручина.

– Государю заботы на всяк день довольно, - со вздохом сказал Шуйский.
– То гляди за рубеж: не было б какого умысла от поляков, да и в Москве гляди - не шептали б людишки невесть што.

Годунов медленно повернул к Шуйскому лицо и опустил веки. То было знаком самого страшного гнева. Шуйский попятился, заморгал и стал боком быстро выходить из палаты. Царь не открывал глаз, пока он не вышел вон.

На стольце у кровати лежала узкая, синего бархата подвязка. Застежки ее были позолочены и наведены чернью, а по самой ткани слова шиты ввязь серебром.

Немец покачал головой и сказал:

– Государю нельзя носить. Это мешает прохлажденью крови. Ноге вашего царского величества всегда должно быть легко.

– Жалован я королевой Елисаветой Англинской таким чином, - с усмешкой сказал Годунов, - а по чину тому носят в Англинской земле подвязки те сверху, на платье. И то у них за самую великую честь слывет...

Семен Годунов слушал насупясь. Борис говорил немцу:

– Ты бы, Кашпир, написал бы братьям своим в Кенигсберг и в Прагу, чтоб приехали в Москву послужить мне, кто чем умеет. А приехать и отъехать им будет вольно, без всякого задержанья. Ну, ступай с миром!..

Фидлер, уходя, подошел "к руке".

– Государь, - сказал Семен Годунов (у него были злые глаза и волчьи уши), - не гневайся, пошто над стариной глумиться изволишь?

– Невдомек - про што речь.

– Да царь-то Иван Елисавету всяко бранил, а ты ее почитаешь и подвязку поганую бережешь, на што русским людям и глядеть стыд!

– Боярин Семен Никитич!
– весело сказал Борис.
– Коришь ты меня напрасно, а надо бы тебе сперва сведать, а после корить. Да вот, смекни-ка... Сказывают - был у короля англинского стол. И как стали гости за стол садиться, женка одна обронила подвязку, - и ну о том шептаться люди. А король подвязку ту подобрал и, женке отдав, молвил: "Да посрамится, кто о том помыслил дурно. Отныне стану жаловать лучших моих людей подвязкою, и будет это для них - самая большая честь". И я то ж взял себе за обычай: не стыжусь того, што к делу пригодно, а людям моим зазорно... Боярин Семен Никитич!..