Царь сел на кровати. Взметнулось одеяло - травы и опахало по малиновой, желтой, зеленой "земле".

– Один Борис, как перст. Сын мой молод, знает лишь соколиной охотой свое сердце тешить. Куда ни гляну - словно кто рогатиною в грудь толкает... Романовых с Бельским услал, да боярство все шепчет против меня.

– Это ты, государь, зря. За боярами я сыск веду неоплошно, а Романов Федор Никитич, бают, вовсе духом пал.

– Один я, один...
– Борис трудно покачал головою.
– Великая надобна сила, чтобы землю соблюсти. Дворяне мои обедняли, а холопы бегут на Дон и Волгу. Дворян облегчишь - бояр обидишь, не знаю, кому и норовить-то нынче... А простому народу моя хлеб-соль - все корочки. С того и молвят: "Царство Москва - мужикам тоска..."

– Государь!
– сказал Семен Годунов.
– Еще не знаешь: под Москвою много воров собралось. С голодных мест, с Комаринщины, пришел с силою Хлопок-Косолап. А идут с огненным боем, живы в руки не даются, по клетям грабят да на дорогах людей побивают...

– Басманова со стрельцами пошли, - сказал Борис.
– Давно думал я: заворует Северская земля*... С голоду ведь... Да, смутно стало, Семен Никитич... Побил хлеб мороз, а меня корят: "Пошто зиму сотворил?.." Вот што, боярин, вели: на Воскресенском мосту лавки строили б да у звонницы Петрока столп кончали б. Все будет чем людям кормиться... А в приказах дел не волочить, посулов ни с кого не брать, за тем смотри зорко... Да сядь, боярин, возьми перо, указ напишешь:

"Великий государь, царь и великий князь Борис Федорович... и

сын его... царевич князь Федор Борисович... велели крестьянам давать

выход".

_______________

* С е в е р с к а я з е м л я, Северщина, или Северская Украина, так назывались в XVII веке земли на юг от Москвы, лежавшие вокруг городов Чернигова, Новгород-Северска, Орла, Курска, Тулы. Курско-Орловский край именовался также Комаринщиной, а крестьяне этого края назывались "комаричане" и "севрюки".

Боярин записал.

– То - к смуте, - сказал он, не глядя на царя.

2

Попы бранились у Фролова моста.

Сказочники, певавшие про стару старину, про Велик Новгород, приумолкли.

Всюду толковали о кончине мира. Странники, шедшие "ко святым местам", говорили, крестясь:

– Взыграл в море кит-рыба и хотел потопить Соловецкий монастырь...

– Седни видели: огненные сражались в небесах полчища...

– Два молодых месяца стояли над Московским Кремлем...

В толпу клином врезались пестро одетые всадники. В воротах мелькнули чалмы и халаты. Народ повалил вслед за ними. С высоты тягучей медной капелью падал размеренный звон.

Царь осматривал новую колокольню: над звонницей Петрока столпом высился Иван. Бояре стояли, задрав головы. Один из них, Афанасьев, вел в стороне беседу с иноземцем Ричардом Ли, весной прибывшим из Лондона. Англичанин говорил:

– Получил я вести. Посла вашего Микулина приняли у нас с великою честью. Видел он рыцарские игры и театр и остался весьма доволен. Особливо утешил его наш славный лицедей Шекспэр. На приеме Микулин один сидел, а прочие лорды не садились. Королева славила вашего государя и стоя пила здоровье Борисово...

– Добро, Личард, - сказал боярин, чуть улыбнувшись, - и государь вас пожаловал - вольный торг вам дал...

Недалеко от звонницы были штофные палаты Марка Чинопи, вызванного при Федоре из Италии для тканья парчи. Чинопи стоял в толпе своих подмастерьев, ища кого-то глазами. К Ивану Великому подходили люди в чалмах и халатах - персидские гости, прибывшие ко двору два дня назад.

Среди них был венецианец, выкупленный у московского купца Урух-беком. Франческо не удалось уехать с посольством: он заболел и остался в Астрахани. Поджидая караван, прожил он около года у выкупившего его земляка, Антонио Ферано. В Москву итальянец прибыл вольным. Чинопи взялся представить его царю...

Борис двинулся к теремам. Штофный мастер, подойдя к Афанасьеву, глазами указал на венецианца. Окольничий выступил вперед.

– Государь, - сказал он, - веницейской земли знатный резчик и золотого дела мастер Франческо Ачентини бьет челом, желает тебе мастерством своим послужить.

Годунов, взглянув на Ачентини, спросил:

– В камнях иноземец толк знает ли?

– Марк сказывал - ведомо ему и то.

На груди Бориса висел крест, наведенный сквозной зеленой эмалью, четыре яхонтовые искорки горели по его концам.

– Молви-ка, добрые ль камни?
– спросил он, знаком подзывая к себе итальянца.

Ачентини приблизился. Чинопи перевел ответ:

– Все камни, государь, зреют в земле. Эти камни немного еще не дозрели.

Борис усмехнулся.

– Изрядно, - молвил он.
– Будь у нас за столом нынче. А жалованье положим тебе смотря по тому, как будешь пригож.

Царь медленно пошел по двору; за ним потянулись бояре. Поравнявшийся с Афанасьевым Шуйский спросил:

– Про што у тебя с Личардом речь была?