– Того не знаю, - глухо протянул Пашков и ушел к казакам...

Они взяли Коломну. Повернули на Серпухов. К ним отовсюду стекались люди. Первый снег забелял путь, прикрывал обочины, слеживался в логах.

Большой полк Мстиславского был разбит наголову под селом Троицким. Лишь под Серпуховом Скопин-Шуйский потеснил "воров". Но силы его не хватило. Он повернул вспять и побежал.

Болотников выслал людей вперед. "Ступайте, - сказал он, - к Москве для смуты!.." Телеги поставили на полозья, и обозы покатились быстрей. Казаки пели. Слова уносило ветром, песня замирала в унылом сыром раздолье:

Выпадала порошица да на талую землю,

По той по порошице ишел тут обозец...

Болотников шел к Москве.

4

Царь был у обедни. Над патриархом, несмотря на зимнюю пору, держали подсолнечник - разъемный круг из китового уса, обтянутый тафтой. Патриарх не мог смотреть на солнце. А оно затопляло собор, жаркую ковровую стлань, дробилось на водосвятной чаше, воздухах* и ризах.

_______________

* В о з д у х - часть церковной утвари, покров.

Служба кончилась. Царь вышел из собора, остановился на паперти и созвал бояр.

– Велите-ка ставить столы да скликать по приказам дьяков.

Поутру болотниковские листы прилипли ко многим воротам. Шуйский решил отыскать "воровскую" руку и устроил смотр.

Дьяки, робея, один за другим подходили к столам, писали, что говорили им, и становились в ряд на ступенях. Шуйский суетился; вытянув шею, бегал от стола к столу и вдруг закричал:

– Твой грех!..
– И ухватил за грудь молодого дьячка.
– Посечь ему пальцы обеих рук, чтобы впредь к письму были неспособны!..

Он быстро пошел прочь от собора, удаляясь к теремам. Боярин Колычев догнал его:

– Без вины, государь, дьяка казнишь. Не его рука.

– Знаю, што не его, - не оборачиваясь, сказал царь, - а ты помолчи да ступай за мною!

В брусяных хоромах более не пахло свежей сосной. Воздух был зажитой вовсе. Должно быть, оттого, что жарко натопили печи.

Шуйский подошел к боярину и сказал, склонив голову вбок:

– Под Коромами неладно вышло, да и под Серпуховом тож. Бьют воры моих людей. Эдак скоро они у меня у крыльца станут!

Колычев заговорил. Курчавая, росшая от самых глаз борода разбилась от неровного дыхания в белые хлопья.

– Не злобись на воевод, государь. Не их то вина. Сам же ты молвил про Северскую землю, што воры там - словно сот пчелиный...

Шуйский замотал головой. Боярин, помолчав, заговорил опять:

– В Пермь Великую посылал я по ратный сбор, и тех объездчиков встретили непотребными словами, а людей не дали ни единого стрельца... Град Коломну взяли и разорили... А всей-то крови заводчики - Ивашка Болотников да князь Григорий Шаховской. И Болотников тот идет с людьми к Москве, на воровство да смуту горазд, а лет ему, сказывают, двадцать пятый год, не боле.

– Привадить бы его ласкою, - щурясь, сказал царь, - чин посулить или иное што... Да не худо бы Скопина-Шуйского с большими людьми послать. Он-то будет порезвей многих...

– И на Дону, государь, замутилось, - сказал Колычев, - муромский человек худого роду прозвался царевичем Петром, а нынче засел с казаками и в Путивле.

– Иван Крюк Федорыч!
– Шуйский слепенько заморгал и взял боярина черной рукой за плечо.
– Напиши в другой раз торговым людям в Вологду и в Ярославль - присылали б они скорее помочь, не то воры-де их, торговых, всех побьют...

Он умолк и стоял, опустив руки в сизом разливе жил, хилый, полуслепой. Ком снега сорвался с кровли, ударил в оконную слюду. Царь вздрогнул и разинул рот, вытянув худую шею.

Село Коломенское - на берегу реки, среди поемных лугов - входило в вотчинные земли московских князей, от начала своего было "за государем". На кровле теремов топорщились золоченые гребни, яблоки, орел, лев, единорог. На подворье перед хоромами высились ворота из цельного дуба. С теремных башен были видны поле, вся Москва, сенокосы и монастыри. Кругом шли сады. Из них брали сливу, груши, кедровый и грецкий орех - к государеву столу, для патоки и квасов.

Вторую неделю "воры" занимали терем и двор, стояли обозом в садах, вольно раскидывали стан по всей округе. Казаки копали норы и ходы. Болотников крепил тыном и насыпал землею острог. Там, расстелив на снегу полсть, спал комаринец, привязав к ноге коня. Здесь, у дымивших костров, гомонили стрельцы, вынимая из кожаных кошельков красные резные ложки.

В теремных осьмигранных сенях, где на сводах был выписан зодиак, стояли Ляпуновы, Пашков и тихий, прикидывавшийся дурачком Сумбулов. Прокопий заговорил: