И ужин не обманул моих ожиданий.

Препровождаемые мажордомом, все вошли в столовую, где уже горели вдоль стен электрические канделябры, а на столах - такие же подсвечники. В чулках и лакированных туфлях, разноцветные, одной масти с мажордомом, стоял вдоль стены десяток лакеев, и напряжение предстартового ожидания застыло на их лицах. Еще незнакомые мне коллеги

хозяина - пожилые мужчины с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами и твердыми движениями - сели на стороне Курагина. Молодежь (к которой присоединился и я) расселась напротив. В довершение атмосферы на длинных танцующих лапах проплыл гигантский пегий дог, тут же с тяжким шумом рухнувший у стула крестного отца. Но окрашивающий все мое восприятие здоровый смешливый скептицизм был взнуздан; присутствующие равнодушно не замечали привычного тем самым уже естественно

возносились на более высокую ступеньку нашей социальной постперестроечной лестницы.

И за ужином (кратким и совершенно безмолвным, благо абсолютно вышколенные лакеи четко и вовремя меняли, по знаку мажордома, блюда) я уже всерьез стал высчитывать, сколько времени необходимо для волшебного обращения смешных и наивных нововведений в ритуал, от одного лицезрения которого сжимается восторгом обывательское сердце.

Чем больше, тем лучше. Это как старое вино: столетия лишь повышают цену...

Однако я был рад, когда вместе со всеми смог встать из-за стола и объявить, что мне пора заняться делом.

– Если не секрет, что вы намерены предпринять?

– Не секрет. Буду вместе с вами ждать звонка похитителей. Если я не ошибаюсь, ещё никто не звонил?

– Нет.

– Значит, уже пора. Сутки - достаточно большой срок. А как только позвонят, я за них и возьмусь. Если только её и в самом деле похитили.

Со стороны потерянного мужа я услышал свирепое дыхание, но взгляд Курагина, брошенный на меня, был равнодушным: его мало интересовало мнение подчиненного (а я уже был подчиненным), лишь бы работа шла эффективно.

– Вы не верите, что Ирину Константиновну похитили?

– Я не знаю, как обстояло дело. Могло произойти что угодно. Более определенно скажу, когда услышу требования похитителей.

Дог, сочно, с железным лязгом челюстей заглатывавший за ужином бросаемые с барского стола куски мяса, тяжело встал и, обретя воздушную легкость, затанцевал к двери.

Курагин отвернулся к сыновьям. Бросив на меня влажный загадочный взор, вышла из столовой Катерина, и, на минуту оставленный без надзора хозяйских глаз, я имел возможность рассмотреть - от матерчатых помпонов на туфлях до глубоких морщин значительного лица - этого бутафорского мажордома. Последний раз я встречался с ним лет пять назад, когда мимоходом зацепил его в операции с фальшивыми банковскими

авизо. Тогда под именем отца Георгия он хлопотал о льготной регистрации церковного банка. Липового, конечно.

ГЛАВА 4

МАЖОРДОМ

– Что вам будет угодно?
– с высокомерной учтивостью спросил меня мажорджом, когда я, приблизившись, принялся изучать его словно одну из резных деревянных колонн, с архитектурной и художественной точностью расставленных по пространству столовой и, как и сам мажордом, выполнявших две функции: возбуждать эстетический восторг и представать столпами, на которых в буквальном и переносном смысле держалось проходящее здесь действие. Больше всего меня занимали причудливо украшенные и повсюду прикрепленные пуговки из "желтого металла", как пишут у нас в протоколах, а также кружевное жабо, белоснежно и пенно обрамлявшее вежливо застывшее, не узнававшее меня лицо.

– Я бы хотел попросить вас показать мне дом. Надеюсь, вы мне не откажете... Семен Макариевич?

– Извольте.

– Вы поразительно напоминаете мне одного знакомого батюшку, продолжал я изящно и непринужденно болтать, позволяя между тем вести себя по коридорам, галереям, залам... Никогда не понимал (да и не имел случая познать практически) удовольствия жить в музее, а здешний дворец, заполненный резьбой, полировкой, антиквариатом и разными завитушками, чрезвычайно и совершенно напоминал мне музей.

Пропустив меня в дверях очередного помещения, оказавшегося уютной, но без мебельных излишков комнатой, Семен Макариевич зашел сам, запер за собой дверь и величественно указал на кресло:

– Не соблаговолите ли присесть?

– Соблаговолю, - согласился я, плюхнулся в кресло и полез за сигаретой в карман.
– У тебя, надеюсь, найдется пепельница?

Высоко поднятые брови и высокомерно брошенный взгляд ясно указывали на неуместность фамильярности. Я просто наслаждался его манерами.

– А я-то, глупый, предполагал, что ты переквалифицируешься в управдомы.

– Что ж, - солидно признал Семен Макариевич, - работники коммунальных служб в наше время входят в категорию самых обеспеченных граждан России.

– Так уж и самых? А банкиры, газовики, нефтяные магнаты, наконец?

– Я думал, мы говорим о населении, а не об элите.

– А-а-а!
– понял я.
– Ты, значит, себя к населению не относишь?

Молчание.

– Дай-ка пепельницу!
– распорядился я, закуривая сигарету.