ему расскажу. Он должен знать, он будет мне помогать. Начинай, - приказал

Смирнов.

– Я боюсь, - признался Виктор.

– Бояться поздно, - надавил Смирнов.
– Начинай.

– Тогда многое надо рассказать...
– сдался наконец Виктор.

– Не многое, а все, - поправил его Смирнов и, разлив по трем рюмкам,

добавил: - Мы выпьем по второй, а ты рассказывай.

...К тому времени, когда Виктор завершил свой рассказ, они выпили и

по третьей, и по четвертой.

– Ты, Саня, хотел со смертью Алексея разобраться, а здесь вот какой

наворот, - раскручивая нож на столе, констатировал Казарян. Нож противно

позвякал. Тесть придавил ладонью казаряновскую руку с ножом, прекратил

звон и сказал:

– Это не убийство, Виктор, это самооборона.

– Плесните мне, а?
– попросил Виктор и растер ссохшиеся губы. -

Поплохело что-то.

– Я плесну, плесну, - пообещал Смирнов и вдруг увидел, что тесть и

Казарян поднялись из-за стола.
– Алик, Рома, вы куда?

– У нас, в отличие от тебя, вольный пенсионер, дела, - объяснил тесть

Алик.

– Ты остаешься здесь?
– спросил Казарян.

– Во всяком случае, до вечера, - ответил Смирнов.

– Не забывай, Саня, что из гостиницы ты ко мне переехал. Так что

ночевать приходи вовремя, - предупредил на прощание Алик, а Казарян,

застегивая расстегнутую до пупа рубашку - ему всегда было жарко - сказал,

морща увесистый армянский нос:

– Странный симбиоз жанров, Саня. Гиньоль и оперетта.

Они ушли. Смирнов плеснул в стакан и, глядя, как пьет Виктор, спросил

сочувствующе:

– Скажи мне, Витя, ты в эту заваруху по недомыслию попал или сам себе

что-то доказать хотел?

– Я не люблю, когда меня за дурака держат. Но, в общем, вы правы: сам

себе хотел доказать, что я не пальцем деланный и кое-что могу. Оказалось -

не могу. Вот такие пироги. А вы-то зачем в эту кашу лезете?

– Убили моего друга. Да, друга. Все мы - дешевые засранцы, Витя. -

Смирнов вылез из-за стола, положил руку на Викторово плечо. - Вот я, к

примеру. Как я тебе объявил? "Алексей Борзов был моим хорошим приятелем".

А все оттого, что у Алексея недостаточно хорошая репутация была в нашем

вонючем социалистическом обществе. Как же, с уголовниками знался,

комбинировал как-то не по-советски. Я, говнюк, застеснялся - приятель. Он

– друг. И за его смерть ответят мне, другу.

– А милиция на что?
– задал дурацкий вопрос Виктор.
– Пусть она ищет.

– Она поищет, поищет, и найдет. Или тебя, или дурачка какого-нибудь

подставленного.

– Прямо так уж!
– обиделся за милицию Виктор.

– Да, конечно, не так, Витя. Но одно ты должен понять: это мое дело.

Вот что: пойдем в комнату, ты там на тахте устроишься, я к столу с

бумажкой и карандашом сяду, и ты еще раз расскажешь мне все. Может, какие

подробности вспомнишь, новые детальки разные. Ведь ты - художник слова, ты

же наблюдательным должен быть! А со стола потом уберем.

И все по новой. Виктор валялся на тахте и рассказывал, очень старался

не упустить что-нибудь. Смирнов слушал, изредка записывая конкретные вещи:

имена, места действия, фразы, отдельные слова. На этот раз трудились часа

полтора.

– Мне бы сотку за труды, - потребовал Виктор, окончив повествование.

– Заработал, - согласился Смирнов.
– Налью. Но позже. Ты сначала

побрейся, душик прими, бельишко чистое надень. Я на кухне приберусь и

налью.

Так и сделали. Когда бритый, распаренный и даже розоватый Виктор в

чистой рубахе и свежих брюках явился на кухню, на столе стоял стакан с

соткой, а рядом лежало румяное яблоко.

Уселись. Виктор быстро выпил и медленно жевал яблоко. Наблюдая за

этим несложным процессом, Смирнов задумчиво сказал:

– Начать, конечно, надо было бы частым бреднем, с мелочевки, с