– Что ж ты не выбрал получше? Пойди теперь и купи новый, - злилась Пиркко.

– В самом деле, его построили скорее для продажи, чем для жилья. Гостиная существует для приема гостей, в ней должно быть уютно, а у нас закорючка какая-то в виде буквы "К". Она ни к чему не пригодна, даже половины ее нельзя использовать. А наверху - так называемые спальни. Кому нужна такая спальня, если на этаже туалета нет. Я забыл уже, что нормальные люди перед сном посещают это заведение...

– Еще раз обвини во всем капиталиста, - съязвила Пиркко.

– А кого ж еще? Это он сотворил такое.

Туалет помещался внизу, как раз напротив комнаты матери. Около него всегда ползали какие-то черные букашки. Пиркко объяснила маме, что они совершенно безвредные и, если зажечь свет, вовсе замирают от страха. Мимо дома тянулась дорога на станцию, и в окне постоянно мелькали чьи-нибудь лица: сельчане проходили через наш двор, чтобы сократить путь. В пять часов вечера обычно приносили газету, и крышка почтового ящика с грохотом откидывалась. У соседей часто хлопала дверца машины. Под окном росла какая-то странная береза, ветви у нее были толстые и прямые, как жерди. Создавалось впечатление, что на дереве растет много других деревьев. Листья на березе почему-то пожелтели и осыпались. Мама обратила на это внимание Пиркко:

– Удивляюсь я этой березе, для нее уже наступила осень.

Пиркко поговорила с дворником, чтобы он как следует поливал деревья, и вскоре листья снова зазеленели, лишь одна ветвь так и осталась желтой.

Иногда Пиркко жаловалась маме на радикулит.

– Радикулит - бич нашего рода, - утверждала она.
– У Олави и Сиско тоже болит спина.

– А у меня никогда не болела, - возражала мама.

– У нас, наверное, оттого радикулит, что в войну вся работа ложилась на наши плечи, мы были старшими. Особенно доствалось Олави. Помню, как он стоговал. Один. В то лето отцу сделали операцию. И еще я помню, как к нам пришли и сказал что Тайсто погиб. Мы с Олави вместе были в поле. Вы пришли звать нас домой, но нам не хотелось идти, за работой несчастье переносилось как-то легче, помните, мама?

– А меня поразили те двое. И кто они были?
– задумала старушка.

– Ах, те солдаты?
– сообразила Пиркко.
– Скорее всего, дезертиры.

За обедом Пиркко рассказала Мартти, как после гибели Тайсто к ним однажды пришли двое солдат в шинелях.

Все работали в поле. Мать была дома одна. Солдаты попросили есть и стали вдруг внушать ей: какие дураки все, кто умирает на фронте за господ, кто защищает их собственность и счета в банке.

– Вечером мама пересказала мне их беседу, и у меня в глазах потемнело от страха. Я бы не стала их слушать, но мать - человек добрый и мягкий, она им ничего не ответила, хотя смерть Тайсто была для нее словно свежая незатянувшаяся рана: только что прислали с фронта его книги и бумажник. Он и на фронте читал и учился. Бумажник взял на память Юсси.

– Я видел этот бумажник, - сказал Мартти.

– Тайсто погиб за родину. Если б ты знал его, ты поверил бы в это. После ранения ему разрешили не возвращаться на передовую, а он сам попросился, потому что там остались его товарищи.

– Наверное, они сражались за свое общее дело и погибли смертью героев, - твердо сказал Мартти.
– У тех солдат было с собой оружие?

– Мать не заметила.

– Возможно, они спрятали его в лесу, - догадался Мартти.

– Наверное, они бы не стали говорить так, если б знали о гибели Тайсто, но мама постеснялась даже это им сказать.

– В то время почти все солдаты думали так, я помню, - сказал Мартти. Даже хозяева и прочий народ - те, что сейчас утверждают прямо противоположное. Тогда все устали от войны, всем было безразлично. Тем не менее те, у кого имелась собственность, сохранили ее. Банковские-то денежки потекли в карманы капиталистов. Видишь ли, деньги из банка не исчезли. Они их раздали в кредит собственникам, которые вложили деньги в дело. Капитал остался, таким образом, у них.

– Не заводись, - остановила Пиркко.

– К ним же попадают и наши денежки, поверь мне.

– Меня сейчас волнует совсем другое, - нервно сказала

Пиркко.
– И ты это отлично знаешь.

Пиркко украдкой смахнула слезу. Она ходила в комнату матери, чтобы убрать посуду, и на нее произвело тяжелое впечатление, что та ела не за столом, а на табуретке. И разговор получился странный.

– Ты что, беременна?
– спросила мать.

– Конечно нет. Господи, вы меня напугали! Отчего вы так решили?

– Просто показалось.

– Мне давно хотелось вас спросить. Я, наверное, и в детстве была толстой?

– Да, была.

– А мои дети такие худые. Наверное, оттого, что в доме вечно нервотрепка.

– В каждом доме свои мыши, - сказала мать.

– Вы ни капельки не изменились, - вздохнула Пиркко.

...Смеркалось. Небо заволокло тучами, будто его накрыли серым шерстяным одеялом. Дождик накрапывал, как в деревне. Наверху уютно стучала швейная машинка: Пиркко что-то шила. У матери, пожалуй, впервые за все время появилось ощущение дома.