Единственный раз, в тот день, когда ждали Юсси, который должен был увезти ее домой, мать вышла в сад. Вернее, Пиркко вывела ее из дому и, поддерживая, усадила на стуле. Солнце нагревало одежду так сильно, что больно было до нее дотронуться. Пахло сеном. В кустах стрекотали кузнечики. Пунцовые розы, которые вырастила Пиркко, были в самом цвету. Кое-где на зеленой траве валялись алые лепестки, можно было представить, что какая-то диковинная птица, вырвавшись из рук охотника, растеряла свои блестящие красные перья.

На земле лежал длинный деревянный молоток, и мама с удивлением спросила, для чего он. Пиркко объяснила, что это для игры в крокет.

– А что им делают?

– Бьют по деревянному мячу.

Мама стала проситься в дом, и Пиркко провела ее в гостиную.

– У вас что-нибудь болит?
– тревожно спросила Пиркко.

– Когда я сижу на мягком, здесь внутри как будто дергает.

– После операции и не такие ощущения бывают, - успокоила Пиркко.
– Вам не тяжело ходить?

– Стоит мне обуть туфли, и я могу хоть танцевать. Помню, в детстве мы все лето бегали босиком. Осенью, когда наступала пора идти в школу и нам надевали ботинки, мы носились повсюду как угорелые: нам казалось, что мы вот-вот взлетим. Как в детской сказке. Это чувство осталось у меня на всю жизнь.

Пиркко заметила вдруг, что сидит, скрестив руки, будто к молитве приготовилась. Она быстро развела их.

Когда Юсси наконец приехал, мать была целиком поглощена мыслью о поездке, так что почти ничего и сказать друг другу не успели. Мартти и дети вышли попрощаться с нею. Пиркко достала фотоаппарат и попросила брата пару раз сфотографировать всех вместе и отдельно маму. Но та поспешила в машину, и затея не удалась. Пиркко больше не настаивала. Она попрощалась с матерью уже в машине и пообещала часто навещать ее. Машина легко и плавно съехала под гору.

Проводив мать, Пиркко прошла в ее комнату и настежь раскрыла окно. Потом она сняла белье: простыни, пододеяльник, наволочку, отнесла и бросила все это в стиральную машину. Она постояла в нерешительности, охваченная двояким чувством - неловкости и страха: неловкости перед матерью и страха за своих детей.

– У вас и впрямь получился двухнедельный отпуск, - пошутил Юсси по дороге домой.
– Олави верно предсказал.

– Я уж не чаяла живой оттуда выбраться. Когда меня привезли в операционную, я так струсила, что даже молиться не могла. И еще я подумала: врачи, наверное, обидятся, если я стану молиться, решат, вот дура баба, считает, что мы ничего не умеем.

– Да они наверняка ко всему привыкли.

Мать очень устала и выглядела скорее печальной, чем веселой. Когда они наконец приехали, Юсси поднял ее на руки и отнес, почти бесчувственную, в постель, заранее приготовленную Ирмой в проходной комнате.

– Перед поездкой она чувствовала себя гораздо лучше, почти бегала, заметил Юсси.

– Попробуй полежи две недели в больнице. Здоровый человек и тот закачается.

– Хорошо, что сейчас лето, а не зима. Зимой у меня в машине холодно.

– Как ты думаешь, маме здесь будет хорошо?
– спросила Ирма.

– По крайней мере, здесь много света, окно большое.

– У Пиркко окно настолько большое, что каждый шаг был слышен, когда мимо проходили. Все казалось, что постоянно приходят гости, а на самом деле никто не приходил. Однажды какой-то старик долго кашлял под окном, ну совсем как наш отец, я решила, что вы приехали навестить меня.

– Нам очень хотелось приехать, но коров ведь не бросишь, оправдывалась Ирма.
– Олави звонил вам каждый день, да и Пиркко часто говорила с нами по телефону.

Братья вышли на улицу потолковать. Густой туман от реки стлался над полями, плотная, молочного цвета пелена его окутывала окрестности, но у ручья она вдруг прерывалась, и казалось, что мост висит в воздухе.

– Они хоть как-то поприветствовали друг друга?
– спросил Олави.

– Наверное, это уже ни к чему после сорока лет супружеской жизни. Только бы отец лишнего не брякнул.

– Мы предупредили, чтобы он не проболтался ей о диагнозе. Отец пошел к дровяному складу и притащил целую охапку щепок.

– Он что, топить надумал?
– ужаснулся Олави.

– Да вряд ли, - успокоил его Юсси.

– Топить посреди лета - это же сумасшествие, - проворчал Олави. Прошлую зиму он нам устроил веселую жизнь. Топил так, будто это не дом, а паровоз, с той лишь разницей, что на месте стоит. Причем не видит ни черта и все время печную заслонку задвигает. Все боится, чтобы тепло не ушло. Того и гляди либо взорвемся, либо угорим.

– Да, трудно вам с ним приходится, - посочувствовал Юсси.
– Придется на время перевести его к кому-нибудь из нас.