– Убирать он нам не разрешает, - продолжал Олави.
– Редко когда удастся в сауну его спровадить. Пока он моется, Ирма выгребает из его комнаты грязь и нечистоты.

– Надо, надо старику переменить обстановку, - повторил Юсси.

– Да ладно, сейчас не это главное. Поживем - увидим, - махнул рукой Олави.

Они пошли на кухню ужинать. Олави мимоходом заглянул в комнату деда: тот действительно растапливал печь.

– Не рано ли начинаете? Август на дворе. Лучше уж дверь оставлять открытой, из кухни же идет тепло, - посоветовал Олави.

Дед поджег скрученную газету и бросил ее в топку, потом затолкал в самую глубь, поближе к щепкам, едва не обжигая руки.

Олави сел за кухонный стол и включил транзистор. Торжественно зазвучала симфония.

– Ты не знаешь, что это?
– спросил он и мгновенно выключил приемник.

– Отнеси маме, пусть она послушает музыку, - предложила Ирма.

– Она же больная, - вставил дед.

Олави и Юсси долго еще сумерничали. Ирма уложила детей, потом заглянула и проверила, как мать, и напоследок обошла все комнаты.

– Дед опять оставил открытой дверь в ее комнату, - сообщила она.

Олави прошел к отцу.

– Закройте дверь. Маме станет плохо от жары, - попросил он.

– Что? Она же больная, - буркнул дед.

Отец был все еще крепкий мужик, ростом с Олави, старость его не согнула. Олави внимательно посмотрел на него, точно в душу хотел заглянуть, но ему показалось, что старик его даже не замечает.

5

На следующий день Олави отвез приходскому врачу все бумаги матери.

– Медсестра на днях заедет к вам, а бумаги эти пока останутся у меня, хорошо?

– Да, спасибо, - ответил Олави.

Выйдя из церкви, Олави решил навестить могилу Тайсто. На кладбище ветеранов войны удобряли цветы и деревья - белоснежные пенные брызги кружили в воздухе, как снежинки. Кладбище спускалось с холма вниз и почти доходило до русла пересохшего ручья. На противоположном берегу дыбились краны и возвышались дома: строился новый микрорайон. Вдали от города.

Над могилой Тайсто подвесили душ для поливки - вода лилась на землю как из водосточной трубы. Могила эта была пуста, ведь Тайсто погиб в горах и тело его так и не смогли отыскать. "Горы здесь ни при чем, они, конечно, в его гибели не виноваты", - подумал Олави.

Утром к дому подъехала красная машина муниципалитета, из которой вышла незнакомая женщина. Медсестра. Она была в обычном платье, без халата.

– Ого! Какая вы у меня бодренькая!
– громким, жизнерадостным голосом произнесла она.
– Если бы все раковые больные так весело улыбались, в мире бы развеялся еще один миф - о непобедимости страха смерти.

Сказала и тут же осеклась, поняв свою ошибку: лицо Ирмы исказилось от ужаса и застыло.

– Эта комната, безусловно, непригодна для лежачей больной, безапелляционно заявила медсестра.

Она зашла в соседнюю комнату. Дед, как всегда, дремал в кресле-качалке, рядом на подлокотнике лежала прокуренная трубка. В комнате было не прибрано, половик сбился на сторону, вокруг кресла на полу - горки пепла.

– Вот это уже другое дело, здесь гораздо просторней, лучше перевести больную сюда, предварительно проветрив помещение, - посоветовала медсестра и понимающе улыбнулась.
– Ох уж эти мне курильщики, известное дело!

Она дала несколько советов по уходу за больной, обещала в следующий раз привезти обезболивающие лекарства и на прощанье добавила:

– Бодритесь и еще раз бодритесь - это лучшее лекарство.

– У меня грудь болит, одеяло слишком тяжелое, - пожаловалась мать.

Матери дали новое одеяло, такое легкое и пушистое, что оно почти ничего не весило, а если его сжать в руке, можно было ощутить сквозь него свои пальцы.

– Что нужно было этой женщине?
– недовольно спросила мать.

– Она приехала посмотреть вас, это медсестра.

– Какой это врач?! Она же ничего не понимает! А что за туфли на ней, срам да и только.

– Туфли? Я и не заметила, - задумалась Ирма и тут же вспомнила.
– Ах да, действительно, коричневые мужские ботинки со шнуровкой.

Последние дни в этой жизни мать думала и говорила в основном о будничном, незначительном, мелком, она постоянно срывалась и будто выискивала, на что бы еще обозлиться.

Смерть начала подбираться к ней в октябре, а за последнее время мать ослабела настолько, что не могла вставать, руки еще двигались кое-как, а ноги будто парализовало.

Однажды вечером ей стало совсем плохо, и Ирма пошла звать деда прощаться.