Этого он еще ни разу в жизни не видел. Он весь вытянулся в ожидании этого момента.

– Катетер. Отсос, - произнес Крылов.

Гудение усилилось. Вновь послышалось легкое потрескивание кровоостанавливающих зажимов.

Сердца не стало видно. Хирурги склонились ниже над столом и прикрыли его собой. Но все равно заметно, как оно бьется: на белой простыне ритмично вздрагивает блестящий зажим. А зайчики на экране всё скачут, всё бегут друг за дружкой. Теперь эти зайчики-жизнь человека, биение его сердца. Они возбуждены, они скачут все быстрее - вверх, вниз, исчезают и тотчас появляются, как маленькие кометы с длинными хвостами.

– Аорта резко склерозирована,-слышится голос Крылова. Голос ровный, без оттенков. По нему не поймешь, плохо это или хорошо. Но Владимир Васильевич знает-плохо.

Ранний склероз - это, прежде всего, обильное кровотечение, это опасность, это новые трудности, возникшие вот сейчас, уже в самом начале операции.

Крылов говорит спокойно, будто ничего не произошло, словно он еще до начала операции был уверен, что аорта склерозирована.

– В легочной артерии померяем и в обоих желудочках, - советуется он с ассистентами.

После паузы:

– В легочной есть, а в желудочках плохо. Градиента практически нет.

Его уверенность и ровность успокоили Владимира Васильевича. "Он-то лучше знает". Владимир Васильевич нашел окошенко, увидел руки Крылова. Движение его рук плавное, решительное, уверенное - ничего лишнего.

"Видно; он представляет свою работу до мелочей, во всех подробностях",-подумал Владимир Васильевич и в душе восхитился Крыловым. Не просто даются эти мелочи и подробности, за ними бессонные ночи, огромная практика и труд,труд,труд.

Крылов вставил катетер в правое и левое предсердие, и кровь оттуда с помощью отсосов пошла по специальным шлангам в специальную установку. Там, в этой установке, в большом стеклянном сосуде, три-четыре литра чужой крови, но эта чужая кровь родственна крови мальчика, тщательно проверена на совместимость, и ее не отличишь от крови ребенка. Пройдет несколько минут, заработает АИК-аппарат искусственного кровообращения, и вся эта кровь-и чужая и кровь ребенка - начнет питать организм помимо сердца. Для этого нужно вставить канюлю в бедренную артерию.

Все это Владимир Васильевич представлял теоретически, а сейчас он видел, как это происходит в действительности.

"Но аорта? Аорта?!"

– Кровит. Отсос, - словно в ответ говорит Крылов.-Так. Хорошо.

Теперь кровь через бедренную артерию, через кровящую аорту будет нагнетаться и пойдет по всем клеточкам и тканям. Кровь одновременно будет охлаждаться в особом аппарате и, охлажденная, проходя по сосудам, будет охлаждать весь организм. И сердце тоже. Потом профессор пережмет аорту и выключит сердце. Охлажденное сердце не умрет без питания. А дальше? Дальше он станет исправлять порок.

Главное-Владимир Васильевич слышал-не остановить сердца, не обескровить его, главное - утверждают специалисты - заставить сердце вновь работать, питать и мозг, и легкие, и все клетки.

А пока...

– Кровит, - повторил Крылов.-Держите. Пока не пережму аорту, придется держать.

Вновь раздалось гудение. На халате профессора появились мелкие пятнышки. Целые грозди пятен. Владимир Васильевич в первую секунду удивился, но тут же понял; это кровь. При ярком света она кажется не красной, а темной. А руки хирургов желтыми - они в перчатках.

Он невольно взглянул на руки мальчика и поразился:

у Сережи руки стали белыми. Ноготки коротко подстрижены. Он спит. Длинные ресницы не дрогнут.

На мгновение ему сделалось жаль мальчонку. Такой он беспомощный, столько взрослых против него. "Что за глупость!-оборвал он себя.-Они же помочь, спасти его хотят".

Владимир Васильевич закрыл глаза, прислушался.

Гудит отсос. Потрескивают зажимы. Раздаются короткие фразы врачей:

– Давление восемьдесят на тридцать.

– АИК готов.

– Иглу поменьше.

Напряжение нарастает. Он это чувствует не только по себе. Кажется, сам воздух более густой и плотный.

Все сосредоточены. От былой веселости нет и следов.

Врачи ни на шаг не отходят от своих постов.

Владимир Васильевич напрягся, весь внимание. Гла"

за хирургов устремлены на сердце. Профессор тоже, кажется, никого и ничего не видит, кроме этого маленького сердца.

– Давайте начинать,-произнес он, и слова эти прозвучали как команда.