– Началась пора тягостного, острого, как боль, ожидания. Веру Михайловну вдруг охватывал страх. Она готова была закричать: "Никитушка, откажемся! Так хоть несколько лет поживет, а то... Ведь навсегда". Но у нее не хватало духу сказать эти слова, тем более что Никита, вероятно, и сам хотел произнести эти же слова, но только крепился, стараясь отвлечь ее рассказами о доме, о домочадцах, о выселковских новостях.

– А к нам сегодня еще один парнишка поступил, - сообщила Вера Михайловна, возвратясь с дежурства.
– Говорят, с тем же пороком, что и у нашего Сереженьки.

Никита на минуту оживился, и это означало, что он понимает, в чем дело: "Раз принят такой же, значит, на что-то рассчитывают. Значит, есть шансы".

Ночью, чувствуя, что жена не спит, он прошептал с придыханием:

– Вот я бы за него... под нож... И без наркоза...

Вера Михайловна уткнулась носом ему в плечо, и он почувствовал теплоту на коже: слезы.

– Ну что ты? Что? Мы ж до самого лучшего дошли.

Куда уж?..

Сережу тщательно помыли-Вера Михайловна сама участвовала в этой процедуре-и перевели в предоперационную палату. Впуск туда строго ограничили. Теперь и Вера Михайловна не могла больше пройти к сыну.

Лишь издали она зорко наблюдала за всем, что происходило там, за стеклянной перегородкой.

Наконец наступил день, когда родителям разрешили в последний раз перед операцией пройти к Сереже. На них надели специальные халаты, шапочки, маски, на обувь даже чехлы. Аркадий Павлович напутствовал:

– Только не волнуйте его. И недолго.

Ощущая щемящий холодок в груди, они вошли в предоперационную палату.

Палата была большая, светлая, белая. И среди всего белого они различили глаза своего сына. Оба остановились у входа, как будто вошли из темноты.

– Не видите, что ли?
– послышался звонкий и болрый голос Сережи.

Тогда они подошли к кровати, и две руки потянулись к его головке, чтобы погладить ее.

– Прикасаться лучше не надо,-раздался голос сестры.

Они отдернули руки и вновь замерли, не зная, как вести себя в этой палате.

– Папаня, покажи фотку,-выручил Сережа.

Никита торопливо потянулся к карману, позабыв, в ка-ком именно лежит фотография Пальмы.

– Так в правом же,-подсказал Сережа.

Он долго смотрел на карточку, а потом сообщил сестре:

– Это подружок мой. Пальмой зовут.

И снова наступило молчание.

– А бабуси поют?-неожиданно спросил Сережа.

– Да нет,-ответил Никита.-Тебя дожидаются.

Вот поправишься - споют.

– "Купчик-голубчик"?

– И это споют.

Появился Аркадий Павлович, произнес тихо:

– Достаточно.

Вера Михайловна кинулась было поцеловать сына.

Сестра снова остановила:

– Так попрощайтесь.

Медленно отступая к двери. Вера Михайловна и Никита стали махать Сереже, будто он был в вагоне, а поезд тронулся. У дверей они.все-таки задержались.

– Пока, - бодро сказал Сережа.

"От кого же услышал он это слово?" - подумала Вера Михайловна, но не спросила, а лишь снова помахала сыну...

Перед операцией Сережу еще раз помыли.

Перед операцией его тщательно осмотрел профессор.

Перед операцией ему сделали уколы.

Перед операцией в клинике появился Владимир Васильевич, и Крылов сказал ему:

– Через день операция вашему протеже. Я раглоряжусь, чтобы вас пропустили в операционную.

Хотя Владимир Васильевич пришел в операционную пораньше, оказалось, что мальчик уже находится там.

Его привезли сюда спящим, и потом во время всей операции наркотизаторы поддерживали этот глубокий сон"

Пока не появился профессор, у Владимира Васильевича было время разглядеть операционную. По существу, вся она состояла из стекла, воздуха и света. Но кроме того, в операционной горели лампы дневного света, а непосредственно над столом - гнездо мощных рефлекторов. И оттого все вокруг, сам воздух казался прозрачньш, каждая капелька, каждая волосинка были отчетливо видны.

Он давно, со времен институтской практики, не бывал на операциях (да и операции тогда, и операционные он видел другие), и потому все особенно бросалось ему в глаза, поражало и запоминалось.

В этой операционной было много аппаратов. Все они время от времени жужжали, потрескивали, на них зажигались красные огоньки. У аппаратов уже стояли врачи-все в белом с ног до головы, неприкрытыми оставались лишь руки и глаза. Белые простыни, белые маски, белые чулки на всех, все столики и подставки покрыты белой краской. Все это невольно вызвало в нем ассоциацию с первым снегом. Хирурги же, как он заметил, привыкли к белому цвету и не обращали на него внимания.

Около Сережи были врачи и сестры, и каждый занимался своим делом: сестры укрывали его белыми простынями, врачи устанавливали свои аппараты, прикрепляли к телу мальчика шнуры, провода, клеммы, датчики.