Крылов делает паузы, осматривает свою работу.

Владимир Васильевич понимает: надо сделать аккуратно. Потом не поправишь ошибки, вторую такую операцию не сделаешь этому Сереже, мальчику, которого он, врач Петюнин, подставил под нож.

– Кажется, все,-сказал Крылов и впервые оторвал взгляд от сердца и оглядел ассистентов.

Они подтвердили:

– Все.

– Начали согревать, - приказал Крылов и снова склонился над сердцем.

Что-то негромко щелкнуло. Жужжание стало более резким. Это переключили змеевик. Теперь кровь из аппарата АИК пойдет не через холодную воду, а через теплую и постепенно начнет согревать организм мальчика.

Через несколько минут-первые измерения температуры. Слышатся первые рапорты:

– Пятнадцать и три.

– Пятнадцать и восемь.

– Шестнадцать.

Крылов не отрывается от работы. Теперь он шьет сердце. Пальцы его словно порхают.

– Девятнадцать и шесть.

– Двадцать.

– Двадцать и две.

Приближается решительный момент, как бы воскрешение человека.

Владимир Васильевич вновь весь напрягся, вытянулся, ожидая этой необычной, волшебной минуты.

Забьется ли снова сердце? Станут ли дышать легкие?

Будет ли работать мозг? Он знает, все тысячи раз проверено, проделано на животных, уже не один раз прошли успешные операции на людях - и все же, и все же...

А вдруг не забьется? А если и электрод не поможет?

Возможно, упущена какая-то мелочь, не учтены особенности организма именно этого ребенка, Сережи Прозорова.

Забьется сердце, но откажется работать мозг. Забьется сердце, но наступит паралич дыхания. Все может быть.

Каждая такая операция-это задача со многими неизвестными, а на решение ее отводятся считанные секунды.

"Ну же. Ну!-про себя повторяет Владимир Васильевич.
– Забейся. Вздрогни".

– Двадцать восемь и девять.

– Двадцать девять и шесть.

– Тридцать.

– Не надо больше согревать, - говорит Крылов, и морщинка-галочка меж бровей его становится еще глубже.
– Появилось кровотечение.

"Аорта. Аорта",-прошептал Владимир Васильевич, точно хотел подсказать причину.

– Продолжаем, - после томительной паузы произносит Крылов.

– Тридцать один и семь.

– Стоп!

Опять кровотечение.

"Но он же знает, знает, в чем дело".

Молнией сверкают инструменты. И Крылов и ассистенты пережимают, перевязывают забившие вдруг сосуды. Эти сосуды напоминают сейчас кратеры вулканов, что дремали много часов и вот неожиданно ожили, начали бить ключом.

Наступил миг, когда Владимир Васильевич готов был сам кинуться к столу, и, вероятно, кинулся бы, если бы знал, что делать, чем помочь.

– Продолжаем, - спокойно говорит Крылов.

– Тридцать четыре и шесть.

– Тридцать пять и одна.

– Тридцать шесть.

Короткие слова. Точные движения. Врачи предельно напряжены.

– Снимаю зажимы,-предупреждает Крылов.- С нижней...

Очень тихо. Только жужжит АИК да слышатся эти слова. Да у Владимира Васильевича так бьется собственное сердце, что он невольно прижал к нему руку, опасаясь, что его услышат хирурги и это отвлечет их от дела.

Крылов берет в руки электрод. Ждет. И все ждут.

"Ну же. Ну, милое!"-молит Владимир Васильевич.

И вот робко, осторожно, неуверенно дрогнуло живое сердце. Дрогнуло и замерло, словно еще не поверило в себя, в свою силу.

Владимир Васильевич чуть не вскрикнул от радости.

И тоже замер.

А сердце еще раз дрогнуло-уже посильнее. Встрепенулось. Забилось. Еще не ритмично, как-то кособоко, предсердия отдельно, желудочки отдельно. Но тотчас само себя поправило, забилось ровнее.

Несколько минут работают два сердца - живое и искусственное. Несколько минут Крылов и его ассистенты ждут еще, проверяют, можно ли доверить настоящему сердцу?

"Можно!" - хочется заорать во всю глотку Владимиру Васильевичу.

– Выключить, - негромко произносит Крылов.

Жужжание обрывается резко, внезапно, как последний выстрел. Мигалка гаснет. Зато зайчики на экране прыгают, весело скачут. Обрадовались!

А Крылов опять сосредоточен. У него нет времени для радости. Нужно в последний раз по приборам проверить, все ли сделано так, как следует. Врачи прильнули к аппаратам, докладывают:

– Есть аритмия.

– Разницы давления нет.