Она легла спать, так ничего и не решив. В какой-то момент все казалось Тео ясным и определенным. По ее мнению, она подготовила вполне убедительную речь, но в следующий миг слова улетучивались, мысли путались, особенно когда она думала о том, что может принести ей брак с Сильвестром Джилбрайтом: Стоунридж-Мэнор — это несомненно, но и нечто гораздо большее. Сильвестр разбудил в ней страсть, показал ту сторону ее натуры, о которой она не подозревала, привел ее на край бездны, которую она жаждала исследовать и постигнуть.

Если бы Тео могла видеть предмет своих страхов и сомнений во время долгих ужасных часов ночи, она бы так не боялась. Сильвестр превратился в пустую оболочку, наполненную болью и безучастную ко всему окружающему. Теперь он глотал настойку опия, не раздумывая больше о том, принесет лекарство облегчение или нет. Возможно, даст передышку хотя бы на несколько минут. Он понимал, что плачет, что с губ его помимо воли слетают нечеловеческие стоны, но он был слишком слаб, чтобы сдерживать себя, и с облегчением сознавал, что рядом не было никого, кто стал бы свидетелем этой постыдной слабости. Сейчас он не думал ни о браке, ни о данном Генри поручении, ни о Тео, ни о том, что она собирается ему сказать. Он только молил Бога об избавлении от этого кошмара.

И кошмар отступил, когда взошло солнце и дом начал просыпаться. Последняя доза настойки принесла ему долгожданное забытье.

К полудню леди Илинор решила, что не может больше следовать приказу, отданному графом Фостеру. Граф не показывался уже вторые сутки. Никто не заходил в его спальню после отъезда Генри, и в воображении леди Илинор возникали самые мрачные картины. Может быть, он пьяница? Или имеет другие странные привычки, что заставляет его временами уединяться на несколько дней? Если граф хочет жениться на ее дочери, у него не должно быть никаких тайн.

Она тихо постучалась и, не получив ответа, нажала на ручку, отворила дверь и проскользнула в комнату, закрыв дверь за собой.

Атмосфера комнаты, казалось, была пропитана болью и страданием. Из-за полога кровати слышалось тяжелое, стесненное дыхание.

Леди Илинор на цыпочках подошла к постели и откинула занавеску. Было так темно, что она смогла различить только белое пятно лица на подушке, но когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела вокруг его рта и глаз залегшие морщины от перенесенной боли и темную щетину на скулах, слышала его тяжелое прерывистое дыхание. Взгляд ее упал на пустую бутылочку из-под настойки опия, стоящую на столике рядом с тазом.

Что это за таинственная болезнь? Может быть, последствия ранения, полученного на войне? Там было искалечено немало людей.

Она взяла тазик, накрыла его полотенцем и вынесла, покинув комнату так же тихо, как и вошла.

Когда леди Илинор спускалась по лестнице, навстречу ей попалась Тео, которая шла наверх.

— Стоунридж еще не выходил из своей комнаты, мама?

— Нет, и думаю, что он еще не скоро выйдет. В данный момент он спит.

— Но что с ним такое? — с раздражением воскликнула Тео. — Ведь он не показывается второй день.

— Наверное, это последствия ранения, — сухо проговорила леди Илинор. — И это не касается никого из нас.

Она прошла мимо дочери, унося тазик на кухню.

Тео закусила губу, затем взбежала по лестнице к двери графа. Она уже собиралась постучаться, но что-то удержало ее, некое чувство недозволенного вторжения.

Рука ее опустилась, и она повернула назад. Не может же он оставаться там вечно, но и она не может провести еще один день, вышагивая у его двери.

Но слава Богу, у нее много дел. Свежий воздух и работа, помогут ей побороть раздражение.

Поэтому, когда днем вернулся Генри, Тео не было дома. Он устал, так как провел в седле несколько часов, часто меняя лошадей. Но дороги были хорошие, и он успел вовремя. В кармане у него лежал сложенный экземпляр «Газетт», который он буквально выхватил в типографии, не дав просохнуть краске.

Он оставил лошадь в конюшне и поспешил в дом, раздумывая, пребывает ли еще граф в постели или же приступ на сей раз был кратковременным. Правда, так бывало редко, но никогда болезнь не длилась больше двух дней.

Фостер приветствовал его с высокомерным снисхождением старого слуги, еще не готового признать новичка.

— Его светлость все еще в спальне, Генри.

— Благодарю. Тогда, несомненно, ему потребуется чай, — бодро проговорил камердинер, нисколько не смущенный высокомерием дворецкого. — Сделайте милость, распорядитесь на кухне приготовить чай и горячей воды для умывания. Я спущусь за ними после того, как проведаю его светлость.

Не ожидая, как будет воспринято его требование, он поспешил наверх и без стука вошел в комнату графа.