Еще несколько тел валялись у ограды; в груди у одного — он, видно, пытался выбежать наружу в этой суматохе, не понимая, что происходит, торчала оперенная стрела; этот был мне незнаком, но еще один лежал у самой стены, лицом вниз; под ним натекла лужа черной крови. Я перевернула его, и меня замутило — рана раскрылась у него на шее, точно черный зияющий рот — ему перерезали горло, да так, что в глубине раны проглядывали шейные позвонки. Лицо было изуродовано, но эти раны уже не кровили, они были нанесены после. Я с трудом узнала Лагранжа.

Какая-то тень зашевелилась в развалинах; я вздрогнула и отскочила, но даже отсюда было видно, что человек, кем бы он ни был, еле держится на ногах; ему приходилось подолгу останавливаться и он шарил вокруг себя руками в поисках опоры.

Я подошла почти вплотную и только тогда узнала его.

— Улисс!

Он вздрогнул и спросил:

— Кто здесь?

— Это я. Выпь.

— Что ты тут делаешь?

Он озирался по сторонам, хотя ясно было, что он почти ничего не видит — брови и ресницы у него были опалены и он все время щурился, как человек, внезапно вышедший на яркий свет — хоть на самом деле холм захлестывали серые рассветные сумерки. Я спросила:

— Вы ранены?

— Нет, — сказал он, — нет. Просто оглушен. Во время взрыва я был в аппаратной; меня отбросило в сторону… Больше всего досталось глазам, но это уже проходит. Ты знаешь, что случилось?

Я кивнула, потом подумала, что он еще плохо видит, и сказала:

— Да.

— Они отключили силовой шит, сигнализацию, все… и пропустили своих, — он помотал головой. — Даже подорвали энергостанцию. Никогда не думал, что такое возможно.

— Не дураки же они, — сказала я. А что тут скажешь?

— Почему они это сделали? — он все еще сохранил способность удивляться. — Мы же не хотели им ничего плохого.

— Когда-то вы их оскорбили. Забрали к себе, точно скот. Они будут помнить такое, даже если солнце взойдет на западе. Но если этого и не было бы — всегда есть причина. Вы были сильны, а они — нет; теперь вы слабы, а они станут еще сильнее. Вот и все.

— Вот так и пала Троя, — пробормотал он. Я решила, он сошел с ума. Но он, столкнувшись со мной взглядом, пояснил:

— Эта история, помнишь?

— Ох, да оставьте вы свои истории! — Я трясла его за плечо, не замечая этого, только потом поняла, потому, что у него голова моталась из стороны в сторону. — Вы, сукины дети, что же вы натворили? Пока вас не было, все шло хорошо. Кто вас просил вмешиваться? Из-за вас убили Скарабея! Вы, со своими безумными начинаниями, натравили на нас кочевых! Посмотри! Посмотри туда!

Наших Домов отсюда видно не было, понятное дело, но оттуда, с холмов, к небу поднимался черный столб дыма, и еще один — левее, и другой, на северо-востоке…

— Мы же, — сказал он беспомощно, — хотели как лучше. Мы думали…

— Думали? Что вы все знаете лучше всех? Ну и что с того? Что от вас осталось? С вашими машинами? Так вам и надо.

Он молчал, отряхивая ладони — на них уже ничего не было, ни грязи, ни крови, а он все отряхивал.

— Ты не видела кого-нибудь? — спросил он наконец. — Лагранжа?

Я сказала:

— Видела, Улисс, только он…

— Понятно, — сухо сказал он. Я опять разозлилась.

— Еще не видел, что они с ним сделали? Ты посмотри, посмотри хорошенько! То же, что и с нашими убитыми — отрезанные уши, вот мера их доблести! Это с ними вы хотели породниться? Это их вы выучили? Они лучше нас? Так?

— Помолчи, пожалуйста.

Я замолчала, но он и сам не выдержал. Подождал немного и спросил:

— Что же теперь делать? Куда теперь идти? Он растерялся, как оказавшийся в темноте ребенок, мне даже стало его жаль.

— Ты говорил, есть еще одно ваше поселение, так?

— Да, есть одно в горах, но оно далеко. И связаться с ним теперь нельзя — запросить помощи… Ты же видела, во что превратилось все оборудование…

Он устало потер лицо.

— Они увезли Диану, ты знаешь?

— Нет. Но среди мертвых я ее не видела. «Хотя, — подумала я, — те тела, которые оказались в самом пекле — не поймешь, кто это был».

— Для нее это — гибель.

— Ну уж, гибель. Они всегда уводят молодых здоровых женщин. Кто-то возьмет ее к себе, вот и все. По крайней мере, ее не искалечат, как пленных мужчин. Верно, ей тяжело придется, на нее падет вся грязная работа, а старшие жены наверняка будут ее бить, но это не самое страшное.

— Нет, — сказал он, — ты не понимаешь. Я… мне трудно это объяснить. Она долго не продержится, в таких-то условиях.