Бинни спросил:

— Куда теперь?

— В Страмор, — ответил я. — Куда же еще?

Его глаза расширились.

— Он сказал вам, где золото?

— Не далее десяти миль от Испанской Головы. Помнишь тот остров, где мы останавливались вчера утром? Мэджил. Он затопил катер там в бухте.

Бинни взглянул на часы и в бессильной злобе ударил себя кулаком по бедру.

— Если бы знать, скольких несчастий можно было избежать!

Он был в полном отчаянии. Он только что потерял человека, которого уважал больше всех, а теперь предвидел, что Нора Мэрфи может наверняка погибнуть точно так же, и он ничего не может сделать.

— Нет никаких шансов попасть в Страмор к шести. Совсем никаких шансов.

— Есть, — возразил я. — Если мы не будем плутать по боковым дорогам и пойдем прямо по главной трассе.

— Но как? — воскликнул он. — Это значит самим напрашиваться, чтобы нас взяли.

— Будем блефовать, Бинни. Два парашютиста в армейском «лендровере» летят по Квинс-Хайвей! Как тебе это нравится?

Он неожиданно рассмеялся, снова становясь самим собой:

— Боже мой, майор, мне иногда кажется, что вы — сам дьявол!

Я открыл заднюю дверь и вытащил юного ефрейтора из машины. Казалось, он плохо держится на ногах, лицо вокруг сломанного носа и глаз почернело от синяков. Я осторожно посадил его на порожке монастыря.

Бинни сказал:

— Что вы собираетесь с ним делать?

— Оставить здесь. Пока монахини найдут его здесь, приведут в порядок, покормят и сообщат о нем властям, будет уже вечер. Он не причинит нам вреда, а мы если собираемся ехать, то должны отправляться немедленно.

Монахиня, дежурившая у ворот, открыла их. Когда мы проезжали, я крикнул:

— Мы там, на пороге, оставили вам еще одного пациента, сестра! Скажите сестре Терезе! Извините!

Она попыталась что-то сказать, но было уже поздно, мы выехали из ворот на дорогу. Через пять минут мы миновали сельскую дорогу, которая привела нас в Ольстер, и свернули на шоссе, ведущее в Страбан.

Улицы Страбана были забиты машинами; казалось, повсюду расставлены дорожные блокпосты. Их было гораздо больше, чем я ожидал. Наверное, власти уже узнали, что среди обломков сгоревшей «кортины» на дне пропасти нас нет.

Но оказалось, что проехать нам до неправдоподобия легко, по той причине, что солдаты были повсюду, а мы были двумя из них. Я сказал Бинни, чтобы он использовал сигнал, чтобы расчистить путь; он так и делал, а в некоторых случаях даже выезжал на тротуар, чтобы объехать длинный ряд легковых машин и грузовиков, ожидающих очереди.

Мы без всяких колебаний проезжали каждый блокпост, приветственно махая рукой, и через десять минут после въезда в город миновали его и вышли на главную дорогу, ведущую к Лондондерри.

Бинни был словно дитя, возбуждение и смех выпирали из него.

— Мне кажется, что они там, позади, кого-то ищут, верно, майор?

— Похоже на то.

— Как мы провели проклятую британскую армию!

Он прищелкнул пальцами, вышел на осевую линию, перегоняя всех, кого только видел.

Я спокойно заметил:

— Не такую уж проклятую, Бинни. Помни, я тоже часть этой армии.

Он посмотрел на меня с удивлением, будто забыл, а потом громко рассмеялся:

— Только не сейчас, майор. Теперь вы один из нас. Ей-богу, все, что нужно — поклясться в верности.

И он загорланил во весь голос «Солдатскую песню», мало подходящую к британской униформе, которая сейчас была на нем, и сосредоточился на ведении машины. А я закурил и откинулся назад, держа «стерлинг» между колен.

Я представлял себе, какое у него будет лицо, когда настанет заключительный момент; или, как говорили в старинных мелодрамах, все откроется. Весьма вероятно, он вынудит меня убить его, что мне определенно не хотелось бы делать, разве только ради спасения собственной шкуры.

Мы с Бинни прошли длинный путь после той ночи в «Баре для избранных Коэна» в Белфасте, и я понял одну очень важную вещь. ИРА состоит не только из террористов и таких, как Берри с его компанией. Там были и искренние идеалисты, следующие традициям Пирса и Конноли. Обязательно должны быть. Люди, подобные Коротышке, да хранит его Бог, и Бинни Галлахеру.

Можно с этим соглашаться или нет, но они честнейшие люди, которые истово верят, что участвуют в борьбе, где ставка ничуть не меньше, чем свобода их страны.