Видел сегодня на эскалаторе в метро мальчика лет пяти-шести без ноги. Он сидел в коляске, которую держал дедушка - старенький и невзрачно одетый. Лицо у мальчика грустное.

Я спускался по ступеням, заметил их и остановился немного ниже. Я не хотел верить, что он без ноги, надеялся, что обознался, но, обернувшись у самого спуска, убедился, что не ошибся. И так жалко его стало, так муторно сделалось на душе, что я не пошел, а поплелся по платформе метро. Остановился, сделал вид, что смотрю на часы в зале - обернулся и еще раз посмотрел на мальчика - издалека. И увидел маленький костыль, который не заметил раньше.

Господи, как мы все привыкли к благополучной жизни, как нас приучили к этому телевидение и печать! У меня мелькнула мысль - подойти к ним и дать 25 рублей дедушке или мальчику - и уйти. У меня в бумажнике лежали эти деньги. А вдруг обидятся, не так поймут? Не принято у нас такое. И я не пошел и не дал. И ехал в вагоне подавленный, читал про репрессированного Тухачевского, но читалось плохо - все стоял перед глазами этот мальчик с грустным лицом. И думал о Максиме и Маришке, и, придя домой, обнял сына, и долго не отпускал от себя. "Ты чего такой?" - спросила Ольга. Я рассказал ей и Максимке.

– Наверное, под машину где-нибудь попал, - насуплено сказал Максим, глядя в телевизор.

Редко пишу в дневник. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что пишется роман, и времени на другое писание не остается. Плохо потому, что многое забывается.

9 мая 1988г. Зеленогорск.

На дачу приехала Вера со своим новым мужем - Александром Абрамовичем Сойту (гатчинский финн).

Летом 1945 года в Ленинграде на Дворцовой площади вешали нацистских преступников. И ребята с нашего двора ходили смотреть на повешенных плевали в них, тыкали палками и ругались. У многих погибли родители, и они плевались и ругались сквозь слезы. (Рассказывала Вера.)

Когда пришли немцы, они разогнали колхозы и раздали землю в индивидуальное пользование. Кто тогда был в деревнях? Женщины, старики, дети. Вот они и стали ее обрабатывать. Когда в 1944 году наши войска освободили деревни, то обнаружили амбары с хлебом, скот в хлевах и достаток. Через несколько лет деревня опять обнищала - развалились сараи, опустели амбары, пропала скотина. (Рассказывал Александр Абрамович. Когда началась война, ему было 9 лет.)

11 июня 1988 года. Зеленогорск.

Сбежал солдат, и его ищут. Около вокзала стоит армейская машина с антеннами, тарахтит выносной дизелек, патрули на дорогах.

Пишу Роман про Игоря Фирсова - 45-я страница зажата в машинке, сейчас буду ее переделывать.

25 июня 1988 года выехали из Ленинграда: я, Ольга, Маришка, Максим.

И 27 июня в том же составе прибыли в поселок Лазаревское Сочинского района.

Дом стоит на откосе шоссе, и прямо в кухне бьет родник из трубы; вода по желобку сбегает в сад, где устроен пруд. Хозяин сказал, что раньше там водились карпы. Теперь лягушки по ночам устраивают там концерты. Особые какие-то лягушки - могут ползать по деревьям и вопить оттуда.

Южная природа для меня - приятная загадка. Удивительно, что все время тепло, и можно завтракать под огромным навесом, за длинным дощатым столом, где собираются по утрам отдыхающие, и слушать журчание родника, и при желании попить из него или сполоснуть руки.

В комнате тоже слышен родник, и кажется, что идет дождь.

Маришка с Максимом быстро снюхались еще в поезде (я брал в дорогу 18 бутылок лимонада и еще 6 бутылок "Дюшеса" купил в вагоне-ресторане) и теперь на пару "достают" нас с Ольгой. Сегодня наорал на них за вечное хотение лимонада.

Идем с пляжа. Проходим мимо ларька.

– Хотите лимонада?

– Да.

Покупаю лимонад. Давятся - пузыри идут из носа, - но не отказываются. И я наорал. Такие, дескать, сякие, бушевал я. Мне не жалко лимонада и денег, но мне противно смотреть на ваши физиономии и жаль времени, когда вы, как две обезьяны, стоите у ларька и давитесь этим лимонадом.

Ольга, сдерживая улыбку, взяла меня под руку и повела по улице. Эти разбойники, прижав уши и втянув головы в плечи, шли впереди. И тут мне самому стало смешно - вспомнил, как выпивал до шести бутылок лимонада "Лимон" на речном трамвайчике, когда отец возил меня кататься по Финскому заливу.

Прошли метров двести. Вывеска в окне магазина: "Соки-воды". Они как бы случайно замедляют шаг, но не оборачиваются.

– Хотите пить?

Максим закатывает глаза в сторону дальних гор и пожимает плечами: дескать, если надо, я могу выпить.

Маришка молча кивает; но угрюмо как-то.

Заходим в прохладу магазина. Стеклянные конуса с соками.

– Какой будете?

– Мне вишневый и яблочный, - тычет пальцем Марина.
– И еще виноградный...

– А ты, Максим?