Имоджин не мигая смотрела ему в глаза:

— Я ни за что не поверю этому.

— Черт побери, но это правда! — свирепо сказал Маттиас. — Взгляни на меня, Имоджин! Посмотри правде в глаза. Ты должна осознать, что, давая тебе дневник Люси, я тем самым продемонстрировал, насколько я безжалостен.

— Маттиас…

— В тот день, когда мы впервые встретились, ты сказала, что я вовсе не такой, каким ты меня представляла. — Маттиас продолжал безотрывно смотреть жене в глаза. — Ты даже не подозревала, насколько ты была права.

В библиотеке повисло молчание.

Внезапно комната наполнилась духами. Они окружили Маттиаса, ухмылялись, подмигивали ему пустыми глазницами. Их беззвучный смех зазвенел в его ушах.

Зачем разрушать ее иллюзии? Они хорошо служили тебе, разве не так? Ты не колеблясь решился согреть свою заледенелую душу жаром ее нежной страсти. Тебе нравилось видеть свой фальшивый образ в ее глазах. Почему бы тебе не оставить все так, как есть? А сейчас ты все разрушил.

Маттиас и без духов знал, что он глупец. Но теперь пути назад не было. Он сказал Горации правду сегодня утром. Он не может жить во лжи. Во всяком случае, с Имоджин.

— Что вы пытаетесь мне втолковать, милорд? — осторожно спросила Имоджин.

— Не надо прикидываться, будто ты не понимаешь. Меня зовут Безжалостным Колчестером вполне по праву. Я заслужил это имя, Имоджин. Я никакой не добрый, благородный и возвышенный, каким ты меня считаешь. Я не отличаюсь какой-то особой чувствительностью или утонченностью чувств. И я доказал это, заставив тебя прочитать дневник Люси. Добрый, заботливый муж не вынуждал бы жену узнавать правду о женщине, которую она когда-то называла своей подругой.

Должно быть, целую вечность Имоджин сверлила его лицо глазами. А затем вдруг улыбнулась. Улыбнулась улыбкой Анизамары. И в этой улыбке угадывалось тепло солнца.

— Боюсь, что ты все воспринял слишком серьезно, Колчестер, — сказала Имоджин. — Подозреваю, что подобное можно ожидать только от человека исключительно тонкой организации.

— Слишком серьезно? — Маттиас вышел из-за стола и сжал ее за плечи. — Да что с тобой происходит? Какое зеркало тебе требуется, чтобы ты увидела, что я собой представляю?

Дрожащими пальцами она коснулась его щеки:

— Я тебе уже объяснила, что ты и я видим истину не обязательно в одном и том же свете.

Он еще крепче сжал ее плечи:

— Какую же истину видишь ты, когда смотришь на меня?

— Я вижу… Главное, что я вижу: мы во многом очень похожи друг на друга.

— Да нет же, мы сильно отличаемся друг от друга.

— Ты как-то сказал мне, что нас роднят страсть и Замар… если ты помнишь.

Смесь отчаяния и надежды отразились на его лице.

— Нас роднят эти вещи, но они не в состоянии сделать нас одинаковыми.

— Ага, вот в этом вы ошибаетесь, милорд. — Глаза Имоджин вдруг заблестели. — Вы человек, гордящийся своей приверженностью логике, так давайте логично рассуждать. Возьмем вначале страсть. Тут все говорит само за себя, не правда ли? Я никогда ни с кем не чувствовала то, что чувствую с вами.

— А вы и не спали ни с кем другим. Откуда вам знать, что вы почувствовали бы с другим мужчиной? Он с трудом выговорил эти слова. Это было невыносимо — представить Имоджин в объятиях кого бы то hi было другого.

— Замолчите, милорд! — Она прикрыла ему рот ладонью. — Мне не требуется заниматься любовью с другим, чтобы знать: то, что мы испытываем друг с другом, — совершенно уникально… Но довольно об этом. Давайте перейдем к вопросу о нашем общем интересе к Замару.

— Вы полагаете, что наш общий интерес к древнему Замару связывает нас в каком-то метафизическом плане? Мадам, вы слишком начитались Кольриджа и Шелли. Известны сотни членов Замарского общества, которые разделяют наш интерес. Смею вас уверить, я не считаю, что связан с ними каким бы то ни было образом. Да мне сто раз наплевать — увижу ли я кого-то из них до конца жизни, или нет!

— Маттиас, неужели ты не понимаешь? Наши души объединяет не изучение Замара. Дело в том, что мы оба пытаемся раскрыть его тайны по одной и той же причине.

— И что же это за причина?

Имоджин поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам.

— Мы ищем спасения от одиночества.

Маттиас лишился дара речи. Пронзительная правда этого простого наблюдения поразила его, словно заря на затерянном и забытом острове Замар. И внезапно все стало до неестественности четким и ясным.