— С кем вы сказали?

— С пани Вонсяк. Проживающей в данной квартире.

Павляковский очень искренне изумился.

— Что за пани Вонсяк? Не знаю я такой.

— Отрицаете знакомство, потому что недавно женились на пани Шидлинской? Полиции все известно.

С Павляковского слетело благодушие. Подойдя к письменному столу, он открыл красивую деревянную шкатулку, извлёк из неё сигарету и нервно закурил. Отодвинул стул, но раздумал садиться.

— Будьте любезны, старший комиссар, поясните, какое полиции дело до того, на ком я женюсь и когда? Полагаю, её это не касается. Бигамия же в моем случае исключается.

Бежан не сразу ответил. Он тоже внимательно рассматривал стоящего перед ним мужчину. Руки нормальные, вполне мужского размера. Симпатичный. Раздражён, но, кажется, не испуган.

— Итак, женаты на одной, а с другой женщиной находитесь в близких отношениях…

— Да хоть бы и не с одной! Холера! Даже если бы я спал со всеми бабами в городе, вы обязаны сказать, в чем конкретно полиция меня обвиняет!

Бежан намеренно тянул время:

— И даже иногда проживаете в квартире пани Вонсяк.

— Да отвяжись пан от этой Вонсяк! — разъярился Павляковский. — Не знаю такой! Хотя… может, какая-нибудь из баб и была Вонсяк, кто их там знает…

Павляковский внезапно обмяк, похоже, устыдился своей вспышки, и сел. Бежан счёл возможным тоже сесть и сделал знак Роберту. Тот вышел в прихожую и что-то сказал в трубку своего сотового телефона, после чего вернулся в комнату и уселся рядом с начальством.

— Странно, — спокойно рассуждал вслух Бежан. — Как вы можете не знать пани Вонсяк, если в данный момент мы находимся в её квартире? А ключи от неё у вас имеются.

По всей видимости Павляковский изо всех сил старался вспомнить инкриминируемую ему пани Вонсяк, поскольку явно воспрянул духом.

— А, теперь понятно! Эта квартира и в самом деле принадлежит родственнице моей жены, я как-то позабыл об этом, а фамилии родственницы никогда не знал. Может, и Вонсяк.

— А где эта родственница находится? Почему здесь проживаете вы с женой?

— Родственница вроде бы надолго легла в санаторий подлечиться. И сама попросила, чтобы мы с женой присмотрели за квартирой. Это ведь тоже не запрещается законом? Или вы из-за прописки явились? Ну что за идиотизм, такими вещами должен интересоваться обыкновенный участковый, зачем аж старшему комиссару терять время? А не прописывались потому, что не собираемся здесь оставаться навсегда, неизвестно, когда хозяйка квартиры вернётся из санатория. Ну уж если полиция поднята на ноги, так и быть пропишемся. Сейчас у нас с пропиской такая свистопляска, что обычному человеку не разобраться во всех постановлениях, полиции лучше знать, может, мы и в самом деле что нарушили. Ладно, я готов заплатить штраф, надеюсь, этим все и ограничится?

Бежану надоело ходить вокруг да около, и он взял быка за рога.

— У пана есть дочь! — веско произнёс он.

— У меня? Дочь? — удивился Павляковский. — А, вспомнил. Факт, вроде бы должна быть. А что?

— Как её фамилия, где она живёт и как живёт?

Павляковский вдруг словно бы внутренне напрягся и стал отвечать, взвешивая каждое слово.

— Если не ошибаюсь, дочь зовут Дорота. Павляковская. А где и как она живёт — меня не интересует. Это была всецело идея её матери. Дела давно минувших дней, знаете ли. Если не ошибаюсь, тогда я все оформил самым достойным образом, так что ко мне никаких претензий быть не может. В настоящее время она девица совершеннолетняя и не может требовать, чтобы я заботился о ней. Так что давайте не будем…

— А ещё дети у вас имеются?

— Нет, я детей не выношу, и мне не стыдно в этом признаться. Не до такой степени, чтобы тайком душить их в тёмных закоулках или давить колёсами машины, просто я стараюсь, когда это от меня зависит, избегать деток. Раздражают они меня, понимаете? Мне и притронуться-то к детёнышу противно. Есть люди, которые не выносят пауков, другие мышей, третьи змей, а у меня отвращение к детям. Хотела тогда она рожать — её дело, я честно предупредил, только без меня! Так мы с ней договорились, так и поступили. В чем же полиция видит здесь нарушение …или даже преступление? С вас станется! Я знаю, мать моей дочери умерла, так если бы ребёнок… ну, я не знаю, от голоду помирал или ещё что, тогда я бы о ней как-то позаботился, не такая уж я распоследняя сволочь, но я знаю — дочка осталась у родных жены, они бездетные, живётся ей сносно. И привет. Больше меня ничего не колышет. Так чего вы ко мне привязались?

Бежан и Роберт чуть ли не с восхищением взирали на Павляковского. Ну артист, хоть Оскара присваивай! Так естественно, непосредственно изобразить любое чувство, гамму чувств, причём каждому своё время. Неприязнь к полиции — но не более того, никакого страха, ведь за собой не чувствует вины. Искренне признается в своих маленьких прегрешениях. Затем изображает раздражение, дескать, чего пристали. Морочат голову, сами не знают, чего хотят. При чем здесь дочь, эта проблема давным-давно решена, и он о ней и думать перестал. Неохотно говорил на эту тему — тоже понятно. А полиции из-за этого нет оснований придираться, ведь не бросил же он беспомощного ребёнка на произвол судьбы. И вообще чист, как кристалл.

Убедившись, что имеет дело с отцом Дороты, комиссар Бежан обрадовался, перестал нервничать и уверенно продолжал допрос.

— Прошу принять к сведению, — веско заметил он, — что ни прописка, ни брошенные родителями дети не входят в нашу компетенцию. Я веду расследование убийства, а пан может оказаться важным свидетелем. И надеюсь, — это слово комиссар подчеркнул особо, — надеюсь получить ответ на несколько вопросов.

Павляковский опять изумился и опять чрезвычайно естественно.

— Какого такого убийства? — подозрительно переспросил он.