– Да нет же! Я держу в руках «Ежедневную женскую моду». Вот что в ней написано: «Кто стал последней любовью плейбоя Мэтью Хинтона? Конечно, миссис Джиллиан Форрестер. Вчера вечером они вдвоем присутствовали на открытии нового сезона в опере…» Так, это можно пропустить… «Они сидели в принадлежащей его отцу ложе „Q“, а потом были замечены у „Рэффла“, в частной дискотеке для высокопоставленных персон. Они пили шампанское и танцевали до рассвета».

– Ради бога! Какой рассвет, я вернулась в час ночи! – Я была ошеломлена. – «Последняя любовь плейбоя Мэтью Хинтона»? – О господи…

– Закрой рот, я еще не кончила: «Миссис Форрестер была в атласном платье кремового цвета, с открытыми плечами, очень напоминающем прошлогоднюю модель Диора. В высшей степени привлекательная молодая женщина. Так держать, Мэт!»

– Большое спасибо. Честно говоря, этому платью шесть лет, не меньше… Господи Иисусе, Пег! Это ужасно. Я просто убита.

– Держись, старушка! В «Тайме» напечатали только фотографии. Там ты выглядишь вполне пристойно. Так что, понравился он тебе?

– Конечно, нет. Черт побери, откуда я знаю? Я была рада, что иду в оперу, тем более на открытие сезона, а он держался так, будто для него это пустяк. Обыкновенный хорошо воспитанный человек. Честно говоря, мне не доставляет никакого удовольствия, что газеты треплют мое имя и называют «последней любовью плейбоя». Господи!

– Не переживай. Радоваться надо.

– Дерьмо…

– Теперь тебе волей-неволей придется показываться с ним на людях.

– Что? Чтобы газеты писали, что мы ели на обед? Не порти мне настроение, Пег. Но спасибо за предупреждение.

– Трусиха ты, Джилл. Хотя, может, ты и права. Он скучноват. Во всяком случае, это событие заслуживает, чтобы я отметила его в дневнике. Моя подруга Джиллиан Форрестер стала последней любовью плейбоя.

– Убью! – Я бросила трубку и расхохоталась. Действительно, смешно. Может, стоит послать Крису вырезки из газет?

Как только я заказала завтрак, мне принесли букет роз. На карточке было написано: «Прошу прощения за газеты. Надеюсь, вы выдержите эту бурю. В следующий раз обедаем у „Нидика“. Подписано было „Мэт“. Да уж, настоящая буря. Слишком мягко сказано… Я положила цветы на стол и сняла трубку. Наверно, снова Пег.

– Джиллиан? Вы простили меня? – Это был Мэт.

– Мне не за что вас прощать. Не прошло и двух дней, как я приехала в Нью-Йорк, а уже успела прославиться. Оказывается, вы весьма известная личность, мистер Хинтон!

– Не такая уж и известная, как это расписывает «Женская мода». Так как насчет сегодняшнего обеда?

– Будем подтверждать слухи?

– А почему бы и нет?

– Извините, Мэт, сегодня не могу. Но прошлый вечер был бесподобен.

– Не знаю, насколько это верно, но я рад, если доставил вам удовольствие. Я позвоню в конце недели, и мы вместе подумаем, как лучше морочить голову прессе. Что вы думаете о лошадях?

– В каком смысле? Как о еде или средстве передвижения?

– Как о развлечении. Предстоит конное шоу. Вам это по душе?

– Вообще-то да, но надо подумать, Мэт. У меня действительно много дел. – Я не испытывала никакого желания стать героиней романа, придуманного журналистами.

– Так и быть, деловая дама. Я позвоню вам. Желаю удачи!

Спасибо. И я вам тоже. Благодарю за розы. – Ну и ну! Не прошло и трех дней, а мне поднесли цветы, посвятили две колонки светской хроники, угостили обедом в ресторане «Двадцать одно» и в клубе Рэффла и сводили на открытие оперы. Неплохо, миссис Форрестер! Совсем неплохо.

Наступил четверг, на который был назначен ленч с Энгусом. Я немного тревожилась из-за работы, но не слишком. Стоял ясный, солнечный осенний день. Я чувствовала себя неплохо и находилась в хорошем расположении духа.

Я вошла в ресторан, когда часы показывали три минуты второго. Энгус уже ждал меня в баре, как всегда, холеный, ухоженный, в костюме от Билла Бласса. Волосы на макушке начинали редеть, но умелый парикмахер ловко замаскировал намечавшуюся плешь. Едва я переступила через порог, как лицо Энгуса расплылось в улыбке.

– Джиллиан! Чудесно выглядишь! Просто божественно. Замечательный загар. И прическу сменила, не правда ли, дорогая?

После сто сорок седьмого «Джиллиан, дорогая» я набралась храбрости и спросила, нельзя ли мне вернуться под священные своды «Декора», и получила отказ. Грациозный, элегантный, очаровательный отказ, сопровождавшийся лучезарной улыбкой, которая должна была подсластить пилюлю. Он ужасно сожалеет, он был бы рад, но… Ему страшно неприятно, однако… В делах застой… Я и сама не обрадовалась бы, если бы вернулась… В чем-то он был прав, но я нуждалась в работе и обратилась к нему первому. Мне бы хотелось снова оказаться сотрудником редакции, но уж если ты уходил из «Декора», то уходил навсегда. Как из монастыря или материнского лона, куда невозможно вернуться.