Тем не менее ленч прошел не без приятности. В запасе оставался Джон Темплтон, встреча с которым была назначена на следующий день. Не в пример четвергу пятница принесла с собой проливной дождь и отвратительное настроение. Я понимала, что «Жизнь женщины» – мой последний шанс.

Втиснувшись в автобус, я мечтала о второй чашке кофе, которая помогла бы мне окончательно проснуться. Со всех сторон меня окружали деловитые люди, думавшие только о своем бизнесе. Господи, скорее бы все кончилось! Нужно собраться, сделать вид, что ты ни в чем не нуждаешься, что в твои паруса дует попутный ветер, и тогда на тебя свалится работа, словно спелое яблоко на сэра Ньютона. Стоит признаться, что в чем-то нуждаешься, как тебе конец. Взгляд сразу станет безнадежным, вид болезненным, и прости-прощай, яблоко! Нужда отпугивает людей. Кому нужен бедный, голодный нищий, просящий милостыню на углу? Ты сочувствуешь ему, но брезгуешь подойти близко, потому что боишься, как бы его «болезнь» не передалась тебе. А вдруг нужда заразнее чумы? Своя рубашка ближе к телу…

В десять минут десятого я стояла у мраморного подъезда «Жизни женщины». Рядом с дверью красовались бронзовые буквы и цифры: «353 Лексингтон». Висевшие в вестибюле люстры покрывал слой пыли. Я, волнуясь, направилась ко второму из четырех лифтов, нажала на кнопку и представила себе, что через час выйду из редакции с удостоверением сотрудника в кармане.

Девять часов двенадцать минут. Третий этаж… Привратник…

– Миссис Форрестер? Присаживайтесь, пожалуйста. Секретарь мистера Темплтона сейчас выйдет.

Семь экземпляров журнала «Лайф», два выпуска «Холидей» и все последние номера «Жизни женщины» лежали на низком столике рядом с кушеткой Ногахайда, этого эпигона Миза ван дер Роэ [10] . Седьмая сигарета за утро, второй приступ тошноты – короткое напоминание о беременности, влажные ладони… Наконец появляется улыбающаяся девица примерно моего возраста, по виду родом откуда-нибудь из Кливленда, и приглашает меня пройти к «мистеру» Темплтону. В сравнении с ней я начинаю чувствовать себя юной, глупой, невежественной и абсолютно никчемной. У нее ведь есть работа, а у меня – увы…

Ну же, Джиллиан, соберись! Эти три нескончаемых коридора – всего лишь дешевая попытка произвести впечатление на посетителя. После второго коридора я окончательно перестала ориентироваться в пространстве. Вот и приемная. Бежевое на бежевом, большая оранжевая пепельница на письменном столе «мисс Кливленд», еще одно кресло а-ля Миз ван дер Роэ и дверь. Дверь с большой буквы. В проеме стоял улыбающийся Джон – жилистый, нервный, энергичный и приветливый. Он втащил меня в кабинет, закрыл дверь, предложил кофе, раскурил трубку, задал несколько ничего не значащих вопросов, перечислил все достопримечательности Сан-Франциско и всячески изображал начальника-друга, радушно встречающего блудную дочь, бывшую внештатную сотрудницу, вернувшуюся под родимый кров. Можно было слегка подыграть ему. Я знала, как это делается. Если он и дальше будет строить из себя Друга с большой буквы, тогда все о'кей. Я расслабилась, посмотрела в окно, поинтересовалась здоровьем его детей, поделилась впечатлениями от Нью-Йорка и спросила, как «Жизнь женщины» справляется с кризисом, охватившим средства массовой информации. Все это говорилось с ленцой, между прочим, как принято в беседах коллеги с коллегой. Какое там интервью? Боже упаси! О поисках работы не было и речи.

Завязался приватный разговор о делах, о том, что одни «книжки» вот-вот закроются, а другие хоть и держатся на плаву, но испытывают серьезные трудности, «как все мы знаем».

Когда я допивала вторую чашку кофе, Джон вдруг умолк на полуслове, с минуту смотрел на меня, а потом спросил:

– Джиллиан, почему ты вернулась?

Хмм-м… Джон Темплтон не был моим близким другом, которому можно рассказать всю правду и поплакаться в жилетку. По крайней мере такого желания у меня не возникало. Что сказать? Пришлось вернуться? Захотелось? Соскучилась по Нью-Йорку? Единственное, что могло сойти за правду, собственно, и было правдой: я приехала искать работу и хочу вернуться в «Жизнь женщины». Ни одно из этих объяснений никуда не годилось, и последнее – меньше всего. Прошло лет восемь, прежде чем я подняла глаза и произнесла то, что пришло в голову:

– Надо было на время уехать из Сан-Франциско. Думаю, вскоре вернусь обратно.

Сию глубокомысленную фразу можно было толковать и так и сяк. В общем, причины личные, понятно? Как ни странно, Джона это удовлетворило. Он только спросил, надолго ли я приехала. Этого я и сама не знала. Месяцев на шесть, не меньше. Может, на год-другой… Все зависит от того, как сложится моя жизнь в Нью-Йорке.

– Нужна работа?

– Да… Нет. Я позвонила просто потому, что мне нравится «Жизнь женщины». Возвращаться в рекламное агентство не хочется, а все журналы, как ты сам сказал, дышат на ладан. Я подумала, что, если позвоню тебе, хуже не будет.

– А как дела в «Декоре»? Ты говорила с Энгусом Олдриджем?

– Да. Ничего не вышло, – призналась я, и Джон кивнул в ответ. Похоже, они всегда оставались соперниками, но пользоваться этим в своих целях мне и в голову не приходило. Нет, все-таки честность – лучшая политика…

– Джулия Вейнтрауб…

Какая еще Джулия Вейнтрауб? О чем это он, черт побери?

– Вейнтрауб? – переспросила я, надеясь, что Джон повторит слова, которые я пропустила мимо ушей.

– Ты должна ее помнить. Вы вместе делали пару номеров. Рождественский и…

Конечно, я помнила Джулию, но не могла понять, какое она имеет отношение к нашему разговору.

– Я сказал, что на прошлой неделе она сломана таз и пролежит пластом месяца два, если не все три. Джин Эдварде и еще две девушки делают все, что могут, но не справляются. Я уже подумывал над тем, чтобы взять кого-нибудь им в помощь – дня на три-четыре в неделю. Надеюсь, ты сумеешь подбросить им пару идей? Может, это и не совсем то, что тебе надо, но мне бы не хотелось, чтобы ты трудилась с утра до ночи. Рабочая неделя неполная, и у тебя останется время, чтобы побыть с дочкой. Что ты об этом думаешь?