Через час пришлось встать. Меня рвало, бил озноб и сводили судороги. Я пришла в ужас, решив, что это выкидыш. Следовало позвонить Пег, доктору или даже Гордону. Кому-то в здравом уме и твердой памяти. Но сама я в здравом уме не была, ощущая лишь животное чувство страха перед внезапной болезнью. Повинуясь эмоциям, я инстинктивно набрала номер Криса.

– Алло…

– Крис?.. Кажется, у меня выкидыш. Мне очень страшно. Мы работали до часу ночи… Нет, ради бога, я понимаю. Нет, я не пьяна… Мне плохо. Что делать?

– Ради Христа, Джиллиан, перестань плакать. Почему ты звонишь мне? Я ничего не могу сделать. Звони доктору… Слушай, я не могу сейчас говорить. Позвоню в понедельник.

В понедельник? В понедельник? Какой еще, к черту, понедельник? Сукин сын… Я кое-как оделась и отправилась в больницу «Ленокс-Хилл», где провела всю ночь, лечась от усталости и истерии.

Наутро я отправилась домой, чувствуя себя набитой дурой. От изнеможения подгибались ноги. Как только я вошла, позвонил Гордон.

– Где это вы гуляете в такую рань? Я звонил в девять. Правда, что вчерашняя съемка оказалась форменным сумасшедшим домом?

– О да… – И тут я рассказала ему о ночи в больнице, благоразумно опустив эпизод со звонком Крису.

Гордон посочувствовал мне, пообещал позвонить в воскресенье и разрешил не выходить на работу в понедельник.

Я проспала весь день, а когда проснулась, от него принесли цветы: маленькую корзинку в виде гнездышка, полную мелких голубых и оранжевых цветов. Внутри лежала карточка: «Работа – опиум для народа. Не следует увлекаться. Отдыхайте как следует. Примите извинения от вашего художественного директора, Гордона Харта». Забавно. Умно. Изящно. И никаких пошлостей вроде подписи в виде буквы Г…

Гордон позвонил в воскресенье. Я чувствовала себя лучше, однако все еще ощущала слабость, и он согласился дать мне отдохнуть, но пригласил пообедать с ним в четверг.

Днем я лежала в постели, с удовольствием думая о том, как заботится обо мне Гордон, и даже слегка задаваясь. Впервые в жизни мужчину волновало мое здоровье. Вдруг раздался звонок в дверь. Кого еще черт несет? Я открыла. Это был Гордон.

– Извините, я передумал. Хилари сказала, что вы любите, когда вас навещают в воскресенье. Мы встретились во время ленча, и она просила передать вам привет. Можно войти?

– Конечно, – сухо сказала я, разрываясь от злости. Я выглядела чучело чучелом, он согласился не приходить, мне было скверно, а визиты без предупреждения во всех учебниках хорошего тона считаются преступлением…

– Я вижу, вы мне не рады, миссис Форрестер.

– Просто удивлена. Чаю выпьете?

– Да. Но я сам займусь чаем, а вы ляжете в постель.

– Ну что вы. Все в порядке. Я встану. Мне уже лучше. – Я совсем не собиралась разыгрывать из себя больную и позволять ему сидеть у моей кровати.

– Мне тоже так показалось, но я в этом плохо разбираюсь. Пойду ставить чайник.

Он ушел на кухню, долго громыхал там посудой, однако вернулся довольный и принялся пошучивать и оглядываться по сторонам. Саманта отсутствовала, и в квартире было ужасно тихо.

Я впала в прострацию, отделывалась пустыми фразами и смотрела в чашку, пытаясь не показать виду, что чувствую себя неуютно. Вдруг Гордон встал, обошел кофейный столик, сел рядом и поцеловал меня. У него была колючая борода и неожиданно мягкие губы. От смущения я машинально ответила ему. После поцелуя он слегка отодвинулся, посмотрел мне в глаза и обнял.

Это были те самые объятия, о которых я мечтала, когда была восьмилетней девочкой. С тех пор прошло двадцать лет, а мечта по-прежнему оставалась мечтой. И осуществить ее суждено было именно Гордону Харту. Я сидела в кольце его рук и чувствовала, как на глаза набегают слезы.

Нужно было встать и зажечь свет, но я боялась пошевелиться. Это могло подстегнуть его к более решительным действиям, к чему я совсем не стремилась.

– Вы хотите, чтобы за вами поухаживали, да?

– Что? – Это было так неожиданно, что я не выдержала и рассмеялась.

Миссис Форрестер, мы могли бы провести еще несколько недель, обедая друг с другом дважды в неделю и наслаждаясь прелюдией. Потом я бы «поухаживал» за вами, мы бы достигли согласия, и недели через три вы легли бы со мной в постель. Вместо этого мы можем сделать это сейчас, и у нас будет три лишние недели счастья. Что вы об этом думаете?

– Я не могу. Мне очень жаль, но не могу. Я бы расстроилась и не сумела скрыть этого. Я себя знаю, – прошептала я, потупившись и уставившись на свои колени.