– Ладно… – Меня слегка огорчила готовность, с которой он согласился с моими доводами, но все же я испытала большое облегчение.

Мы тихонько переговаривались, сидя на диване в гостиной, прислушиваясь к шуму дождя и время от времени целуясь. С каждым новым поцелуем во мне разгоралось желание, и мы все крепче сжимали друг друга в объятиях, пока он не поцеловал мою грудь. Я всем телом рванулась к нему, мы взялись за руки и двинулись в спальню, торопливо лаская друг друга на ходу и чуть не опрокинув торшер. Он стал раздеваться, и я с изумлением заметила, что на нем нет белья.

– Черт побери, Гордон Харт, такой серьезный человек, целый день разгуливает по редакции без трусов! А если «молния» сломается? – рассмеялась я. Забавная была бы картина…

– Такого ни разу не бывало.

– А вдруг несчастный случай? Моя бабушка говорила…

Он громко захохотал, подошел ко мне и стал помогать раздеваться.

– Джиллиан, ты прекрасна… – убежденно произнес Гордон. Вскоре наши тела сблизились, переплелись, соприкоснулись, слегка отпрянули и соединились вновь. Мы лежали, крепко обнявшись, и нам было так легко, так просто… Мы стали приятелями. Это не было настоящей любовью, мы лишь очень нравились друг другу. Впервые в жизни мне не хотелось крикнуть: «Я люблю тебя!» Это было ни к чему. Мы просто обнимались, смеялись, и я чувствовала себя в ладу с миром.

С Гордоном было даже лучше, чем с Крисом. Мне это казалось странным: я ведь не любила Гордона. Но в этот день я прекратила сердиться на Криса. Я легла с Гордоном в постель вовсе не потому, что стремилась отомстить Крису за Мэрлин. Я отдалась Харту, потому что хотела этого и он мне нравился. Только и всего.

Я лежала в объятиях Гордона, смеялась, когда он рисовал на мне восьмерки, обводя пальцем груди, и вспоминала строчки из книги Хилари: «Только тот не предает мечту, кто целует радость на лету…»

Что ни говори, а октябрь выдался удачным: теплым, богатым на встречи и полным дел. Саманте повезло со школой, а я хоть и не сумела полюбить Нью-Йорк, но была близка к этому. Во всяком случае, не просто привыкла. Город благоволил ко мне и всячески старался угодить. Пора листопада всегда приходит в Нью-Йорк неожиданно и длится недолго, но это заставляет относиться к ней с особенной нежностью. Тот, кто в это время уезжает из города, навсегда запоминает его в золотистых тонах; тот же, кто остается, видит грязь, слякоть, а потом, летом, мирится с вонью и ужасающей духотой. Но в пору листопада Нью-Йорк прекрасен – красный, золотой, бурый, ясный, ветреный, бодрый; улицы становятся чище, люди ступают по ним, как будто маршируя; всюду царит запах жареных каштанов; в уик-энд город заполняют толпы молодых людей (хотя здесь хватает и своей красивой молодежи), которым некуда податься, поскольку лето уже кончилось, а кататься на лыжах еще рано. Это мое любимое время года, и если в моем сердце есть уголок и для Нью-Йорка, то только благодаря листопаду: двум-трем, от силы четырем неделям в конце осени.

На этот раз город расщедрился вдвойне. Эти волшебные недели были живее, бодрее и прекраснее, чем когда-либо. Нью-Йорк всегда напоминал мне потрепанную потаскушку, не слишком привлекательной внешности, которая время от времени бывает в хорошей форме. Именно такой порой был для Нью-Йорка октябрь.

Мы с Гордоном виделись два-три раза в неделю, частенько заходили в какое-нибудь «приличное место», иногда встречались после работы и обедали либо у него, либо у меня дома. В середине месяца мы сложились, порылись в записных книжках и устроили вечеринку. Было шумно и весело, собралась куча людей, среди которых попадалось множество прелюбопытных типов. Впрочем, так проходит в Нью-Йорке большинство вечеринок.

День Гордона был расписан по минутам, да и у меня хватало дел, поэтому нам не грозило наскучить друг другу.

Все это было не слишком обременительно и постепенно входило в свою колею, как и погода. Жизнь продолжалась.

Прошел День Всех Святых [13] , принесший Саманте богатую добычу. Подарки ждали ее и дома, и у Гордона. Он пригласил ее к себе, чтобы подразнить соседей, и это доставило Сэм огромное удовольствие. С тех пор они с Гордоном стали закадычными друзьями.

День благодарения мы договорились скромно отметить у меня дома, и я уже собиралась уходить с работы жарить индейку, когда в кабинете раздался звонок. Это была Джулия Вейнтрауб.

– Хай! Я поговорила с доктором. Похоже, вы обеспечены работой по крайней мере еще на месяц. Вот свинство! Впрочем, я не жалуюсь. Неплохо в кои-то веки отдохнуть, а здесь к тому же есть парочка симпатичных молодых врачей. Старому хрычу Джону Темплтону до них далеко. – Несмотря на шутливый тон, чувствовалось, что она расстроена. Не так уж весело лежать на спине со всеми этими скобками и вытяжками, и никакие молодые врачи тебе не помогут. Я бы охотно променяла их даже на общество Элоизы Фрэнк. Бедная Джулия.

– Вы еще не разговаривали с Джоном?

– Да, я звонила ему. С минуты на минуту он вызовет вас на ковер и сообщит приятную весть.

– Бросьте, вы прекрасно знаете, как здесь ждут вашего возвращения. Нет проходу от расспросов, когда вернется Джулия. – Я несколько преувеличивала, но решила, что это пойдет на пользу.

– Вранье. Но слышать приятно. Я видела гранки последнего номера. Ваши материалы мне понравились. Так что, когда меня отсюда выпустят, я могу остаться без работы… – Похоже, это ее всерьез беспокоило.