вытащили лодку на траву.

– Утром найдут. А теперь... Вот этим переулочком, а потом вдоль сада, перейдем картошку, и там, под

костелом, на берегу наш домик. Ты не очень устал? - вдруг заботливо спросила она, преданно

заглядывая ему в глаза.

– Нет, ничего...

Они пошли окраинным, заросшим муравой переулком. Она несла в обеих руках свои туфли, на ходу

слегка касаясь его плечом, и он чувствовал тепло ее тела, проникавшее сквозь тонкую материю

кофточки, ее близкое дыхание, непонятный, волнующий запах ее волос и думал, как ему невероятно

здорово повезло сегодня. Он уже был благодарен своей невоспитанности, позволившей ему ту нелепую

шутку в Барановичах, благодарен этому городу с его древностями и этой ночи, такой непохожей на все

множество прожитых им ночей.

– Янинка, - тихо позвал он, вплотную приближаясь к ней сзади, но она лишь торопливо прибавила

шагу.

– Янинка...

– Вот обойдем этот домик, потом свернем на тропку, перейдем сад и...

– Янинка!

– Давай, давай! Не отставай. А то скоро папа встанет, да как спохватится...

По заросшей росистыми лопухами тропке вдоль забора они взобрались выше и пошли быстрее.

Начинало светать. Рядом в густом мраке садов еще дремало ее Занеманье. Хорошо утоптанная стежка

вывела их на край зацветавшего белыми звездочками картофельного поля, где сильно запахло молодой

ботвой и свежей землей. Янинка быстро шла впереди, и он, путаясь в ботве сапогами, едва поспевал за

ней. Уже совсем близко на светлеющем фоне неба были видны островерхие купола костела, за которым

где-то в теплой речной воде тихо плескались ее плоты. Оставалось пройти еще, может, сотню шагов,

отделявшую ее от костельной ограды, как в ночную тишь еще не проснувшегося города вторгся

странный, чужой, поначалу тихий, но быстро крепнувший звук. Янинка впереди остановилась.

– Что это? Что это гудит? Это самолеты?

Да, это приближались самолеты, но он все еще не верил, что так нелепо и не вовремя начинается то

самое страшное, что последние недели скверным предчувствием жило, угнетало людей. Цепляясь за

слабенькую надежду, он зажал в себе испуг, страстно желая, чтобы это страшное все же не сбылось,

прошло мимо.

Испуганная Янинка, будто ища защиты, метнулась к нему, и только он холодеющими руками обнял ее,

как близкие могучие взрывы бросили их на твердые стебли картофеля. Тугие горячие волны ударили в

спину, густо забросав их землей...

Переждав первый оглушительный грохот, он поднялся, рядом вскочила Янинка с разметанными по

плечам волосами, в испачканной кофточке, зачем-то стараясь надеть на грязную ногу туфлю.

Оглушенный взрывами, он не сразу услышал ее до странности слабый голос:

– На мост беги! Скорее!!! Там за костелом мост. .

Ну конечно, ему надо было на мост, в штаб, он уже знал, что случилось, и иначе поступить не мог.

97

Не оглядываясь больше, сшибаемый ударами взрывов, падая и вскакивая, он помчался на мост,

унося в горячечном сознании едва схваченный зрением испуганный образ девушки с туфлей в руках,

оставшейся среди росистой, зацветающей ботвы картофеля...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Его вырвали из забытья вдруг долетевшие откуда-то выстрелы. Сначала ему показалось: это

случайные выстрелы в здешней деревне, но, обеспокоенно прислушавшись, он понял, что доносились

они с другой, противоположной деревне, стороны. Именно с той стороны, откуда они приволоклись сюда

ночью и куда ушел Пивоваров. Мертвея от скверного предчувствия, Ивановский перестал дышать,

вслушался, но никакого сомнения не оставалось - стреляли оттуда.

Наверное, самые первые выстрелы он пропустил не расслышав, он спохватился, только когда звучно

ударила винтовка и в тишине длинно протрещал автомат. Ну, конечно, это был его автомат - немецкие

стреляли иначе, это он чувствовал точно. Ивановский оперся на локоть, но в груди что-то сдавило, от

боли перехватило дыхание, он закашлялся, сплюнув запекшиеся кровяные сгустки, и снова без сил

откинулся на скамье. Пока он кашлял, кажется, там затихло и, сколько он ни вслушивался потом, ничего