базарчика, и Ивановский, выскочив на платформу, торопливо накупил в газетку немудрящей

крестьянской снеди - огурцов, редиски, крестьянской колбасы и даже миску горячей, рассыпчатой, вкусно

пахнущей молодой картошки. Потом они ели все вместе, парни заботливо угощали девушку, которая

совсем уже освоилась в их компании, охотно смеялась, шутила, за обе щеки уплетая огурец с картошкой.

После обеда, наверно, что-то уловив в поведении Игоря, Николай благоразумно устранился, забравшись

на верхнюю полку, чтобы поспать.

Они же остались друг против друга, разделенные лишь маленьким вагонным столиком.

Ему было хорошо с ней, хотя он все еще не мог до конца побороть в себе какое-то запоздало

появившееся чувство вины, словно какую-то неловкость за свои намерения, хотя намерений у него с

самого начала никаких не было. Янинка же, судя по всему, чувствовала себя вполне свободно и

естественно. Почти не смущаясь, она сняла маленькие, белые, на пробковой подошве босоножки и,

обтянув на коленках короткое платьице, удобнее устроилась на твердом сиденье, все время с какой-то

милой хитринкой заглядывая ему в глаза.

– А у нас, знаете, Нёман, - сказала она, именно так, на белорусский манер произнеся это слово, и

Ивановский внутренне улыбнулся, вспомнив свое недалекое детство, школу, известную поэму Якуба

Коласа и это белорусское название никогда им не виданной реки.
– Сразу под окнами крутой спуск, две

вербы и плоты у берега. Я там купаюсь с плотов. Утром выбегу раненько, на реке еще легкий туман

стелется, вода теплая, нигде никого. Накупаюсь так, что весь день радостно.

– А мне больше озера нравятся. Особенно лесные. В тихую погоду - замечательно, - сказал

Ивановский.

– Реки лучше, что вы! В озерах вода болотом пахнет, а в речке всегда проточная, как слеза. Летом на

реке прелесть. Да что там! Вот приедем - покажу. Уверяю, понравится.

Конечно, должно понравиться. Он уже был уверен, что это необыкновенное что-то: домик, две вербы

на обрыве и плоты у берега, с которых можно нырять в глубокий быстроводный Неман. И он рисовал это

в своем воображении, хотя по опыту знал, что самое богатое представление никогда не отвечает

действительности. В действительности все иначе - хуже или лучше, но именно иначе.

Янинка держала себя с ним легко и свободно, так, словно они давным-давно были знакомы, а он все

продолжал чувствовать какую-то необъяснимую скованность, которая не только не проходила, но как

будто все больше овладевала им. Игоря тревожило, что, бесцеремонно окликнув ее в Барановичах, он

выказал себя человеком легкомысленным, склонным к мелким дорожным авантюрам и что она не могла

не понимать этого. Хотя никакого легкомыслия в том не было, была простая ребяческая игривость,

может, и не совсем приличествующая двадцатидвухлетнему выпускнику военного училища, только что

аттестованному на должность командира взвода. Тогда, на перроне, он толком и не рассмотрел ее,

только увидел - рассматривал он ее теперь широко раскрытыми, почти изумленными глазами, которые,

как ни старался, не мог оторвать от ее живого, светящегося радостью лица.

К концу дня, подъезжая к Гродно, он уже знал, что не расстанется с нею, - она все больше

очаровывала его своим юным изяществом и влекла чем-то загадочным и таинственным, чему он просто

не находил названия, но что чувствовал ежеминутно. О ее дорожных злоключениях они не говорили,

похоже, она забыла о них и только однажды озабоченно двинула бровями, когда переставляла на полке

легонький свой чемоданчик.

– И даже белила забрали. Папе везла. У нас теперь белил не достать.

– А он что, маляр?
– не понял Игорь.

– Художник, - просто сказала Янинка.
– А с красками теперь плохо. Раньше мы краски из Варшавы

выписывали.

Вечером поезд прибыл на станцию Гродно, и они, слегка волнуясь, сошли на перрон. Янинка,

размахивая своим пустым чемоданчиком, довела их до штаба армии, благо тот был ей по пути, но в

штабе, кроме дежурного, никого не оказалось, надо было дожидаться утра. Переночевать можно было

94

тут же или в гарнизонной гостинице. Лейтенанты, однако, не стали искать гостиницу и внесли свои

чемоданы в какую-то маленькую, похожую на каптерку комнатку с тремя солдатскими койками у стен.