сознании Рыбака начали перемешиваться различные чувства к нему: и невольная жалость оттого, что

столько досталось одному (мало было болезни, так еще и подстрелили), и в то же время появилась

неопределенная досада-предчувствие - как бы этот Сотников не навлек беды на обоих. В этом

изменчивом и неуловимом потоке чувств все чаще стала напоминать о себе, временами заглушая все

остальное, тревога за собственную жизнь. Правда, он старался гнать ее от себя и держаться как можно

спокойнее. Он понимал, что страх за свою жизнь - первый шаг на пути к растерянности: стоит только

поддаться испугу, занервничать, как беды посыплются одна за другой. Тогда уж наверняка крышка.

Теперь же хотя и пришлось туго, но не все еще, возможно, потеряно.

183

– Так. Ты подожди.

Оставив Сотникова, где тот лежал на снегу, Рыбак потащился по склону вверх, чтобы осмотреться.

Ему все казалось, что за холмом лес. Они столько уже прошли в этой ночи, и если шли правильно, то

должны очутиться где-то поблизости от леса.

Плохо, что совсем пропал месяц и поодаль ничего не было видно - ночь тонула в морозной туманной

мгле: глухие предутренние сумерки обволакивали все вокруг. Тем не менее леса поблизости не было. За

пригорком опять простиралось неровное, с пологими холмами поле, на котором что-то смутно серело,

наверно рощица, очень уж куцая рощица - гривка в поле, не больше. Всюду виднелись неопределенные

пятна, темные брызги бурьяна, размытые, нечеткие силуэты кустов. По вот из снежного полумрака

выглянула коротенькая прямая черта - обозначилась на земле и исчезла. Рыбак с неожиданной

легкостью заторопился к ней ближе и не заметил, как черточка эта как-то вдруг превратилась на снегу в

темноватую полоску дороги. Довольно накатанная, с уезженными колеями и следами конских копыт, она

явилась как никогда кстати. Рыбак завернул назад и легко сбежал с пригорка к скрюченному на снегу

Сотникову.

– Дорога тут! Слышь!

Тот вяло приподнял кругловатую, неестественно маленькую в пилотке голову, заворошился, вроде

начал вставать.

– С дороги где-нибудь сошмыгнем - не найдут. Только бы успеть - не напороться на какого черта.

С помощью Рыбака Сотников молча поднялся, непослушными пальцами удобнее охватил ложе

винтовки.

Они медленно побрели к дороге. Рыбак тревожно оглядывался в сумерках - не покажутся ли где люди.

Его напряженный взгляд привычно обшаривал поле, с наибольшим усилием стремясь проникнуть туда,

где исчезал дальний конец дороги. И вдруг совершенно неожиданно для себя он заметил, что небо над

полем как будто прояснилось, сделалось светло-синим, звезды притушили свой блеск, только самые

крупные еще ярко горели на небосклоне. Этот явный признак рассвета взволновал его больше, чем если

бы он увидел людей. Что-то в нем передернулось, подалось вперед, только бы прочь от этого голого,

предательски светлеющего поля. Но ноги были налиты неодолимой усталостью, к тому же сзади едва

ковылял Сотников. Хочешь или нет, приходилось медленно тащиться подвернувшейся дорогой - другого

выхода не было.

Поняв это, он приглушил в себе нетерпение, тверже сжал зубы. Он ни слова не сказал Сотникову - тот

и так едва брел, видно расходуя последние свои силы, и у Рыбака что-то сдвинулось внутри - он уже

знал: удачи не будет. Ночь кончалась и тем снимала с них свою опеку, день обещал мало хорошего. И

Рыбак с поникшей душой смотрел, как медленно и неуклонно занималось зимнее утро: светлело небо,

из-под ночных сумерек яснее проступал снежный простор, дорога впереди постепенно длиннела и

становилась видной далеко.

По этой дороге они потащились в сторону рощи.

8

Сотников не хуже Рыбака видел, что ночь на исходе, и отлично понимал, чем для них может

обернуться это преждевременное утро.

Но он шел. Он собрал в себе все, на что еще было способно его обессилевшее тело, и, помогая себе

винтовкой, с огромным усилием передвигал ноги. Бедро его мучительно болело, стопы он не чувствовал

вовсе, мокрый от крови бурок смерзся и закостенел; другой, не до конца надетый, неуклюже загнулся на