хоть в какой-то степени искупить их досадную неудачу с базой. Но он не мог не знать также, что

малейшая неосторожность Пивоварова может обернуться сразу тройной бедой, навсегда покончив с их и

без того ничтожной возможностью исполнить свой долг и вернуться к своим.

– Так я пойду, товарищ лейтенант, - решился Пивоваров, поворачиваясь к порогу, и лейтенант сказал:

– Погоди. Знаешь... Я не настаиваю, смотри сам. Но... Может, ты как сумеешь... Что там, в деревне?

Похоже ведь - штаб...

Он замолчал.

Пивоваров настороженно ждал, но, не дождавшись ничего более, сказал просто:

– Хорошо. Я попробую.

Что-то в Ивановском протестующе вскричало в простреленной его груди. Что значит - попробуй, от

пробы немного проку, тут нужна змеиная хитрость, упорство, выдержка, и то сверх всего остается риск

головой. Но он не мог этого объяснить бойцу, что-то мешало ему говорить о страшных, хотя и слишком

обычных на войне вещах, к тому же он едва осиливал в себе боль и слабость. И он лишь выдохнул:

– Только осторожно!..

– Да ладно. Вы не беспокойтесь. Я тихонько...

– Да. И недолго...

– Ладно. Вот тут водички вам, - зачерпнув в кадке, боец поставил у изголовья жестянку с водой.
– Если

пить захотите...

Утомленный трудным разговором, Ивановский прикрыл глаза, слушая, как Пивоваров вышел в

предбанник, не сразу, осторожно, отворил там дверь и плотно прихлопнул ее снаружи. Минуту еще

Ивановскому слышны были его удаляющиеся за банькой шаги, они быстро глохли, и с ними, казалось,

уходила какая-то надежда; что-то для них безвозвратно заканчивалось, не начав нового. Он стал ждать,

тягостно, упорно, вслушиваясь в каждый шорох ветра на крыше, каждый отдаленный в деревне звук; он

жил в тревожном скупом мире звуков, иногда заглушаемых собственным кашлем и глухим хрипом в

груди.

Постепенно, однако, слух его стал притупляться от усталости, вокруг все было тихо, и сознанием

завладевали мысли, которые причудливо ветвились во времени и пространстве. Похоже, он начинал

дремать, и тогда среди полубредовых видений выплывало что-то похожее на быль или его прошлое,

тревожившее и сладостно томившее его одновременно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

92

До отхода поезда оставалось несколько последних минут, а она стояла на платформе и плакала.

Никто, видно, не провожал ее здесь, и никто не встречал, вообще народу в этот утренний час на перроне

было немного, и Ивановский, опустившись на ступеньку ниже, шутливо окликнул девушку:

– Эй, красавица, зачем плакать? Другого найдем.

Сказано это было из молодого озорства, дорожной, ни к чему не обязывающей легкости в отношениях

между незнакомыми людьми, которые случайно столкнулись и тут же расстаются, чтобы никогда больше

не встретиться. Но девушка уголком цветастой, повязанной на шею косынки смахнула слезу и бегло

скользнула по нему испытующим взглядом. Сзади за ним, держась за поручень, нависал Коля Гомолко,

оба они были в хорошем, приподнятом настроении и, казалось, любое на свете горе могли обратить в

шутку.

– А то давай к нам! До Белостока!

Девушка машинально поправила на тонкой шее косынку, снова скользнула взглядом по лицам двух

одетых во все новое военных парней, и на ее губах уже встрепенулась легонькая улыбка.

– А мне в Гродно.

– Какое совпадение!
– шутливо удивился Ивановский.
– Нам тоже в Гродно. Поехали вместе.

Не заставив себя уговаривать, она подобрала стоявший у ног чемоданчик и ловко ухватилась за

поручень уже отходившего поезда. Ивановский поддержал ее, и, несколько смущенная и обрадованная

таким оборотом дела, новая пассажирка поднялась на площадку.

– Билет, билет, гражданочка! - тут же потребовал от нее суетливый дядька-проводник, который с

флажками в руках спешил к выходу.

– Есть билет! Все в порядке! - тоном, не оставляющим тени сомнения, сказал Ивановский,

протискиваясь в вагон.

Он повел девушку в купе, где они размещались с Гомолко, неся в руках ее чемоданчик, показавшийся

ему до странности легким, скорее всего пустым.

– Вот, пожалуйста. Можете занимать мою. Я заберусь наверх, - с радушной легкостью предложил