к печи и на цыпочках потянулась к высоковатой для нее загнетке. Чтобы не мешать ей, Сотников

осторожно подвинул в сторону свою бедолагу ногу.

Под окном стоял непокрытый стол, возле него была скамья с глиняной миской; девочка переставила

миску на конец стола и вытряхнула в нее из горшка картошку. Движения ее маленьких рук были угловаты

и не очень ловки, но девочка с очевидным усердием старалась угодить гостям - вынула из посудника

нож, повозившись в темном углу, поставила на стол тарелку с большими сморщенными огурцами. Потом

186

отошла к печи и с молчаливым любопытством стала рассматривать этих вооруженных, заросших

бородами, наверно, страшноватых, но, безусловно, интересных для нее людей.

– Ну, давай подрубаем, - подался к столу Рыбак.

Сотников еще не отогрелся, намерзшееся его тело содрогалось в ознобе, но от картошки на столе

струился легкий, удивительно ароматный парок, и Сотников встал со скамейки. Рыбак помог ему

перебраться к столу, устроил на скамье раненую ногу. Так было удобнее. Сотников взял теплую, слегка

подгоревшую картофелину и привалился спиной к побеленной бревенчатой стене. Девочка с прежней

уважительностью стояла в проходе и, колупая край занавески, бросала на них быстрые взгляды своих

темных глаз.

– А хлеба что, нет?
– спросил Рыбак.

– Так вчера Леник все съел. Как мамку ждали.

Рыбак, помедлив, достал из-за пазухи прихваченную у старосты горбушку и отломил от нее кусок.

Затем отломил другой и молча протянул девочке. Та взяла хлеб, но есть не стала - отнесла за

перегородку и снова вернулась к печи.

– И давно мать молотит?
– спросил Рыбак.

– От позавчера. Она еще неделю молотить будет.

– Понятно. Ты старшая?

– Ага, я большая. Катя с Леником малые, а мне уже девять.

– Много. А немцев у вас нету?

– Однажды приезжали. Как мы с мамкой к тетке Гелене ходили. У нас подсвинка рябого забрали. На

машине увезли.

Сотников кое-как проглотил пару картофелин и опять зашелся в своем неотвязном кашле. Минут пять

тот бил его так, что казалось - вот-вот что-то оборвется в груди. Потом немного отлегло, но стало не до

картофеля, он только выпил полкружки воды и закрыл глаза. В ощущениях его что-то плыло, качалось,

болезненно-сладостная истома убаюкивала, он засыпал. В замутненном сознании быстро отдалялись

смешивающиеся голоса Рыбака и девочки.

– А мать твою как звать?
– хрустя огурцом, спрашивал Рыбак.

– Дёмчиха.

– Ага. Значит, ваш папка Демьян?

– Ну. А еще Авгинья мамку зовут.

Было слышно, как Рыбак заскрипел скамьей, наверно потянулся за новой картофелиной, под столом

загремели его сапоги. Разговор на какое-то время умолк, но затем прозвучал вкрадчивый, с лукавым

любопытством голос девочки:

– Дядя, а вы партизаны?

– А тебе зачем знать? Пацанка еще.

– А вот и знаю, что партизаны.

– Знаешь, так помолчи.

– А того дядю, наверно, ранили, да?

– Ранили или нет, о том ни гугу. Поняла?

Девочка промолчала. Разговор на минуту затих.

– Я за мамкой сбегаю, хорошо?

– Сиди и не рыпайся. А то еще накличешь какую холеру.

– Холера на них! Люди мы или скотина?

– Были люди...

Но это уже не настоящее - это голоса из прошлого. Сознание Сотникова еще успевает отметить этот

почти неуловимый переход в забытье, и дальше уже видится тот, раненный в ногу лейтенант, который

едва ковыляет в колонне, опираясь на плечо более крепкого товарища. У лейтенанта забинтована еще и

голова. Бинт старый, грязный, с запекшейся коркой крови на лбу; иссохшие губы и нехороший

лихорадочный блеск покрасневших глаз придают его исхудавшему лицу какой-то полусумасшедший вид.

От его раненой ноги распространяется такой смрад, что Сотникова слегка мутит: сладковатый запах

гнили на пять шагов отравляет воздух. Их гонят колонной в лес - реденький соснячок при дороге. Под

ногами пересыпается белый, с хвойными иголками песок, нещадно жжет полуденное солнце. Конные и

пешие немцы сопровождают колонну.

Говорят, гонят расстреливать.

Это похоже на правду - тут те, кого отобрали из всей многотысячной массы в шталаге: