неплохо скрывала его в окне. На сыром гниловатом подоконнике стояло несколько грязных пузырьков от

лекарств, валялись клубок льняных ниток и тряпичная кукла, глаза и рот которой были искусно

нарисованы чернилами. Напротив за столом беспокойно дышал во сне Сотников, которого надо было

устроить надежнее, но для того нужна была хозяйка. Томясь и нервничая в неопределенном своем

ожидании, Рыбак почти с неприязнью слушал нездоровое дыхание товарища, все больше сокрушаясь

оттого, что им так не повезло сегодня. И все из-за Сотникова. Рыбак был незлой человек, но, сам

обладая неплохим здоровьем, относился к больным без излишнего сочувствия, не понимая иногда, как

это возможно простудиться, занемочь, расхвораться. «Действительно, - думал он, - заболеть на войне -

самое нелепое, что можно и придумать».

За время продолжительной службы в армии в нем появилось несколько пренебрежительное чувство к

слабым, болезненным, разного рода неудачникам, которые по тем или другим причинам чего-то не

могли, не умели. Он-то старался уметь и мочь все. Правда, до войны кое в чем было трудновато,

особенно когда дело касалось грамотности, образования - он не любил книжной науки, для которой

нужны были терпение и усидчивость. Рыбаку больше по душе было живое, реальное дело со всеми его

хлопотами, трудностями и неувязками. Наверно, поэтому он три года прослужил старшиной роты -

характером его бог не обделил, энергии также хватало. На войне Рыбаку в некотором смысле оказалось

даже легко, по крайней мере, просто: цель борьбы была очевидной, а над прочими обстоятельствами он

не очень раздумывал. В их партизанской жизни приходилось очень не сладко, но все-таки легче, чем

прошлым летом на фронте, и Рыбак был доволен. В общем ему пока что везло, наибольшие беды его

обходили, он понял, что главное в их тактике - не растеряться, не прозевать, вовремя принять решение.

Наверное, смысл партизанской борьбы заключался в том, чтобы, отстаивая собственную жизнь, чинить

вред врагу, и тут он чувствовал себя полноценным партизанским бойцом.

– Мамка, мамка идет!
– вдруг радостно вскричала детвора за перегородкой.

Рыбак метнул взглядом в окно и увидел на стежке женщину, которая мелкими шажками торопливо

семенила к избе. Длинноватая темная юбка, замызганный полушубок и платок, толсто накрученный на

голову, свидетельствовали не о первой молодости хозяйки, хотя, по-видимому, она еще не была и

старой. Следуя за ней взглядом, Рыбак осторожно подвинулся за окном. От детского крика встрепенулся

за столом Сотников, но, увидев Рыбака поблизости, опять вытянулся на скамье.

Когда в сенях стукнула щеколда, Рыбак отодвинулся на конец скамьи и постарался принять

спокойный, вполне добропорядочный вид. Надо было как можно приветливее встретить хозяйку, не

напугать и не обидеть ее: с ней предстояло договориться о Сотникове.

Она еще не открыла двери, как из-за перегородки высыпала детвора - две девочки, приподняв

занавеску, остались на выходе, а лет пяти мальчик, босой, в рваных, на шлейках штанишках, бросился к

порогу навстречу:

– Мамка, мамка, а у нас палтизаны!

Войдя, она сразу подалась вперед, чтобы подхватить мальчика на руки, но вдруг выпрямилась и с

недоуменным испугом взглянула на незнакомого ей человека.

– Здравствуйте, хозяйка, - со всей доброжелательностью, на которую он был способен сейчас, сказал

Рыбак.

Но хозяйка уже согнала с усталого лица удивление, мельком взглянула на стол с пустой миской, и что-

то на ее лице передернулось.

– Здравствуйте, - холодно ответила она, отстраняя от себя ребенка.
– Сидите, значит?

– Да вот как видите. Вас ждем.

– Это какая же у вас ко мне надобность?

Нет, тут не заладилось что-то, женщина явно не хотела настраиваться на тот тон, который ей

предлагал Рыбак, - что-то суровое, злое и сварливое послышалось в ее голосе.

Он пока смолчал, а она тем временем расстегнула старенький латаный тулупчик, стащила с головы

платок. Рыбак пристально вглядывался в нее - свалянные, нечесаные волосы, запыленные мочки ушей,

189

утомленное, какое-то серое, не очень еще и пожилое лицо с сетью ранних морщин возле рта