Она уже несколько освоилась у него на спине, осмелела, чувствуя к себе его расположение, спросила:

– Руссе аллес, аллес вулдершон! Да?

– Да, да, - согласился он, так как говорить о себе не привык, к тому же тропинка, казалось, вот-вот

выведет их на пологое вместо, и он хотел одолеть крутизну как можно быстрее.

– Правда, Иван хотель пугат Джулия? Да? Иван нон бросат?

Он смущенно усмехнулся в темноте и с уверенностью, в которую сам готов был поверить, сказал:

– Ну конечно...

– Тяжело много, да?

– Что ты! Как пушинка.

– Как это - пушинка?

– Ну, пушок. Такое маленькое перышко.

– Это малё, малё?

– Ну!

Он шел по тропинке, хорошо обозначившейся на свежем снегу. Его шею сзади забавно щекотало

теплое дыхание девушки. Гибкие тонкие пальцы ее вдруг погладили его по груди, и он слегка вздрогнул

от неожиданной ласки.

– Ты научит меня говорить свой язик?

– Белорусский?

– Я.

Он засмеялся: такой странной тут показалась ему эта просьба.

– Обязательно. Вот придем в Триест и начнем.

Эта мысль вдруг вызвала в нем целый рой необыкновенно радостных чувств. Неужто и в самом деле

им посчастливится добраться до Триеста, найти партизан? Если бы это случилось, они бы ни за что не

расстались - пошли бы в один отряд. Как это важно на чужой земле - родной человек рядом! Иван уже

ощутил ее ласковую привязанность к нему, ее присутствие здесь уже не казалось ему нежеланным или

обременительным. Только теперь, пробыв с нею эти два дня, он почувствовал, как одиноко прожил все

годы войны - солдатское товарищество тут было не в счет. Ее теплота и участие чем-то напоминали

сестринское, даже материнское, когда не нужны были особенные слова, - одно ощущение ее молчаливой

близости наполняло его тихой радостью.

Они вошли в седловину, по обе стороны которой высились склоны вершин. Тропинка еще немного

попетляла между ними и заметно побежала вниз. В ночной темени сыпал редкий снежок.

– Переваль?
– встрепенулась на его спине Джулия.

– Перевал, да.

– О мадонна!

– Ну, а ты говорила: капут! Видишь, дошли.

Он остановился, нагнулся, чтобы взять ее поудобнее, но она рванулась со спины:

– Джулия будет сам. Данке, грацие, спасибо!

30 Ты чудесный (нем.).

27

– Куда ты рвешься? Сиди!

– Нон сиди. Иван усталь.

– Ладно. С горы легко.

Он не отпускал ее ног, и девушке, чтобы не свалиться, снова пришлось обхватить его шею. Она

припала щекой к его остывшему плечу и пальцами шутливо потрепала давно не бритый шершавый

подбородок.

– О, риччо? Ёож! Колуча.

– В Триесте побреемся.

– Триесте!.. Триесте!..
– мечтательно подхватила она.
– Партыджан Триесте. Иван, Джулия тэдэско тр-

р-р-р, тр-р-р. Фашисте своляч!

Он со сдержанной усмешкой слушал ее, старательно выбирая в темноте дорогу. Однако спускаться

было ненамного легче, чем идти в гору. Колодки часто скользили; от постоянного напряжения начали

ныть колени; в груди, правда, стало свободней. Все время рискуя упасть, он изо всех сил держался на

ногах и - где скорым шагом, а где и бегом стремительно спускался с перевала. Джулия на его спине то и

дело испуганно вскрикивала:

– О, о, Иван!

– Ничего. Держись!

Ветер тут почему-то стал тише, и оттого, казалось, потеплело. Куда вела тропа и что их ждало

впереди, увидеть было невозможно.

Через некоторое время ветер почти стих, перестали мелькать снежинки, повсюду, насколько было

видно, теснились запорошенные снегом скалы. Тропа кидалась то вправо, то влево, причудливо

изгибаясь на каменистых склонах, которые тут стали более пологими, чем на той стороне перевала.

Чувствуя сильную усталость, Иван пошел ровнее, не оглядываясь и только стараясь не сбиться с тропы.

Джулия почему-то умолкла. Однажды он попробовал заговорить с нею, но девушка не ответила.

Незаметно задремав у него за спиной, она мерно посапывала, руки ее мягко и нежно лежали на его