плечах. Тужурка, видимо, распахнулась, и сзади на своих острых лопатках Иван почувствовал мягкое

тепло ее груди. Как назло, в правую колодку его попал камешек. Раза два Иван, не нагибаясь, повертел

ногой, но не смог вытряхнуть его. Идти было очень неудобно. Однако Иван не стал будить Джулию -

зашагал медленнее и так еще долго шел вниз. Кажется, он и сам задремал на ходу - вдруг перестал

понимать, где находится и кто у него за спиной. Но это длилось всего несколько коротких секунд, он тут

же пришел в себя, почувствовал ее дыхание и успокоился. Вокруг по-прежнему толпились мрачные

утесы с пятнами подтаявшего снега на склонах. Откуда-то снизу потянуло сыростью, порой доносился

смолистый запах хвойного леса, где-то далеко сбоку шумел водопад - очевидно, там было ущелье.

Под утро они спустились в зону лугов.

Снежные пятна вокруг разом исчезли, будто растаяли; стих ветер, стало тепло, только в воздухе

прибавилось сырости; по камням из долины поползли влажные клочья тумана. Еще ниже на них пахнуло

устоявшимся ароматом трав, цветов, густым хвойным настоем, и он понял - самое трудное позади. Тропа

где-то пропала, но идти было легко. Пройдя еще немного, Иван почувствовал под ногами густую мягкую

траву и подумал, что вот-вот упадет. Высокие, до коленей, стебли тугими бутонами цветов хлестали его

по ногам. Джулия спокойно спала. Тогда он тихонько, чтоб не разбудить девушку, встал на колени и

осторожно опустился вместе с ней на бок.

Она не проснулась.

14

Против обыкновения в этот раз ему не приснился его всегдашний тревожный сон. Несколько часов он

спал беспробудно и глубоко, потом призрачная смесь бреда и реальности завладела его сознанием.

В двадцать пять лет юность уже на отлете, многого из простых человеческих радостей уже не вернуть

и не пережить, если не пришлось пережить их в прежние годы, и в этом смысле люди, пожалуй,

достойны большего, чем то, что приготовила судьба Ивану Терешке. Правда, он редко задумывался над

этим, было не до погони за счастьем - дома приходилось заботиться о том, чтобы как-то прожить, встать

на ноги; позже, во время войны, понятное дело, куда большие заботы волновали его. Было не до любви.

Он не знал женщины и все же, как это часто случается в молодости, к обычным взаимоотношениям

парней и девчат относился скептически.

Года два назад на Северо-Западном фронте Иван был ранен одновременно со своим ротным -

старшим лейтенантом Глебовым, у которого служил ординарцем.

Ранило их в лесу, когда ротный шел на совещание к командиру полка. Сжав свое рассеченное

осколком плечо, Терешка кое-как выволок командира из-под огня, перевязал, потом по снегу дотащил до

дороги, где их и подобрали обозники. Иван при своей легкой ране чувствовал себя сносно, а вот с

ротным дело было намного хуже. Старший лейтенант потерял много крови, почти не говорил, только

попросил, чтобы его сразу отправили в госпиталь, минуя дивизионный санбат. Ординарец понимал

беспокойство офицера: Глебов не хотел расстраивать Анюту - тоненькую, с широко раскрытыми глазами

девчушку, недавнего санинструктора их роты, ставшую медсестрой санбата. Все в роте знали, что у них с

Глебовым не просто игра, а самая настоящая любовь - именно поэтому ротный накануне добился

перевода ее в санбат, где было все же потише, чем на передовой. Автоматчики роты по-своему тоже

любили девушку - уважая ротного, уважали и его любовь. У ординарца же было свое отношение к ней -

28

видимо, потому, что ближе других был к Глебову, он привязался и к Анюте, как к младшей сестре, а

может, даже и больше.

Случилось, однако, так, что миновать санбат было нельзя. Где уж там везти раненого в тыловой

госпиталь, когда Иван испугался, успеют ли доставить хотя бы в санбат. Кони быстро неслись по

наезженной санной дороге, а Иван все покрикивал на ездового - пожилого нерасторопного бойца в двух

шинелях поверх телогрейки, - чтобы тот погонял быстрее. Глебов стал забываться, бредил, ругался.