Шрифт:
– Финита, Иван!29 - тихо проговорила она, не поднимая головы.
Он промолчал.
– Как это финита? А ну вставай!
– Нон вставай. Нет вставай.
– Ты что, шутишь?
Молчание.
– А ну поднимайся! Еще немного - и перевал. А вниз ноги сами побегут.
Молчание.
– Ну, ты слышишь?
– Финита. Нон Джулия марш. Нон.
– Понимаешь, нельзя тут оставаться. Закоченеем. Видишь, снег.
Однако слова его на девушку не производили никакого впечатления. Иван видел, что она изнемогла, и
начал понимать бесполезность своих доводов. Но как заставить ее идти? Подумав немного, он достал
из-за пазухи помятую краюшку хлеба и, отвернувшись от ветра, бережно отломил кусочек мякиша.
– На вот хлеба.
– Хляб?
Джулия встрепенулась, сразу подняла голову. Он сунул ей в руки кусочек, и она быстро съела его.
– Еще хляб!
– Нет, больше не дам.
– Малё, малё хляб. Дай хляб!
– как дитя, жалобно попросила она.
– На перевале получишь.
Она сразу замкнулась и съежилась.
– Нон перевал!
– Какой черт «нон»?! - вдруг закричал Иван, стоя напротив. - А ну вставай! Ты что надумала?
Замерзнуть? Кому ты этим зло сделаешь? Немцам? Или ты захотела им помочь: в лагерь вернуться?
Ага, они там тебя давно ждут!
– кричал он, захлебываясь от ветра.
Она, не меняя положения, вскинула голову:
– Нон лагерь!
– Не пойдешь в лагерь? Куда же ты тогда денешься?
29 Все, Иван! (итал.)
24
Она замолчала и снова поникла, сжалась в маленький живой комочек.
– Замерзнешь же! Чудачка! Загнешься к утру, - смягчившись, сказал он.
Ветер сыпал снежной крупой, крутил вверху и между камнями. Хотя снег, был мелкий, все вокруг
постепенно светлело, стала заметна тропа, и проглядывались изломы камней. Без движения, однако,
тело быстро остывало и содрогалось от стужи, переносить которую становилось уже невмоготу.
– А ну вставай!
– Иван рванул ее за тужурку и по-армейски сурово скомандовал: - Встать!
Джулия, помедлив, поднялась и тихо поплелась за ним, хватаясь за камни, чтобы не упасть. Иван,
насупившись, медленно шел к тропе. Он уже начал думать, что все как-нибудь обойдется, что самое
худшее в таком состоянии сбиться с ритма, хотя бы присесть, и тогда потребуется значительно больше
усилий, чтобы встать. Вдруг уже возле самой тропы сильный порыв ветра стеганул по лицам снежной
крупой и так ударил в грудь, что они задохнулись. Джулия упала.
Иван попытался помочь ей подняться, взял девушку за руку, но она не вставала, закашлялась и долго
не могла отдышаться. Наконец, сев на камень, тихо, но твердо, как об окончательно решенном, сказала:
– Джулия финита. Аллее! Иван Триесто. Джулия нон Триесто.
– И не подумаю.
Иван отошел в сторону и тоже сел на выступ скалы.
– А еще говорила, что коммунистка, - упрекнул он.
– Паникер ты!
– Джулия нон паникор!
– загорячилась девушка.
– Джулия партыджано.
Иван уловил нотки обиды в ее голосе и ухватился за них. «Может быть, это растревожит ее», -
подумал он.
– Трусиха, кто ж ты еще?
– Нон трусиха, нон паникор. Силы малё.
– А ты через силу, - уже мягче сказал он.
– Знаешь, как однажды на фронте было? На Остфронте, куда
ты собиралась. Окружили нас немцы в хате. Не выйти. Бьют из автоматов в окна. Кричат: «Рус,
сдавайсь!» Ну, комвзвод наш Петренко тоже говорит: «Аллес капут». Взял пистолет и бах себе в лоб. Ну
и мы тоже хотели. Вдруг ротный Белошеев говорит: «Стой, хлопцы! Застрелиться и дурак сумеет. Не для
того нам Родина оружие дала. А ну, - говорит, - на прорыв!» Выскочили мы все в дверь, да как ударили из
автоматов и кто куда - под забор, в огороды, за угол. И что думаешь: вырвались. Пятеро, правда,
погибли. Белошеев тоже. И все же четверо спаслись. А послушались бы Петренко, только бы на руку
немцам сыграли: никого и стрелять не надо, бери и закапывай.
Джулия молчала.
– Так что, пошли?
– Нон.
– Ну какого черта?
– весь дрожа от холода, начал терять терпение Иван.
– Замерзнешь же, глупая.
Стоило убегать, столько лезть под самое небо?
Она продолжала молчать.
– На кой черт тогда они себя подорвали!
– сказал он, вспомнив погибших товарищей.
– Надо, чтоб хоть