умолкла. Он тихонько погладил ее плечо, подумал: надо дать ей отдохнуть, выспаться, все равно сколько

уж осталось той ночи - первой и, пожалуй, последней ночи их счастья. А завтра идти. Только кто знает,

что уготовило им это завтра?

Он долго смотрел в небо - один на один со вселенной, с сотней звезд, больших и едва заметных, с

серебристой тропой Млечного Пути через все небо, - и тревожное беспокойство все настойчивее

вторгалось в его душу.

За годы войны он совсем отвык от естественной человеческой потребности в счастье. Все его силы

расходовались на то, чтобы как-нибудь выжить, не дать уничтожить себя. Конечно, придет время,

человечество уничтожит фашизм, люди испытают великую радость братства, свободную, без границ и

запретов, любовь, только вряд ли суждено этого дождаться им с Джулией. Милая сердечная девушка,

она в мечтах залетает так высоко, совсем но представляя, что уготовано им на пути в Триест.

34 Хозяйка виллы (итал.).

43

Вырвавшись из лагеря и познав любовь в этом удивительном мире цветов, она решила, что все

страшное уже позади. О, если бы это было так! По стоит немного подумать, и станет понятно, сколько

еще испытаний впереди: оживленные автострады в долине, бурные горные реки, населенные пункты. А

заставы, собаки... И вдобавок ко всему огромный, недоступный снежный хребет! Как перейти его им,

раздетым, разутым, голодным?

Одно лишь то, что ожидало их в ближайшие дни, могло заставить задуматься каждого, будь он на их

месте. А потом? Что их ждало потом, в случае, если бы тут все удалось, - об этом даже не хотелось

думать. Не вовремя, ой как не вовремя сошлись они на этой тропинке и полюбили друг друга.

А почему? Почему человек не может иметь маленькой надежды на счастье, ради которого рождается

на этот свет и к которому всю жизнь стремится? Почему бы и в самом деле не приехать ей в тихие его

Терешки у двух голубых озер, если она хочет этого, если он любит ее, как, очевидно, не способен

полюбить ни одну девушку в мире? И - он ясно понимал это - она была бы лучшей в мире женой.

Как чудесно было бы привезти эту черноглазую хохотушку в его деревню! Разве не полюбили бы ее

деревенские люди и разве она осталась бы в долгу перед ними? Что из того, что они малограмотные и,

может, даже не очень культурные, зато чистосердечные, добрые, участливые в беде и щедрые в радости

– почему бы не полюбить таких?

Он не мог представить себе разлуку с ней. Только с ней, пока он будет жив, а там, черт его побери,

хоть бы и смерть. Смерти он не боялся, мог побороться за себя, тем более теперь, когда надо бороться

за жизнь двоих. Пусть попробуют взять ее от него! А она безмятежно спала на боку, поджав к животу

колени. Он встал, осмотрелся и опять сел рядом с ней, хмурый и злой, наверное оттого, что очень

хотелось есть, а главное - болела нога. Голень, кажется, распухла. Сильно давила повязка. Иван немного

ослабил ее, ощупал - нога пылала жаром, его начала пробирать дрожь. Пришлось взять из травы

ненавистную полосатую куртку и закутаться, но теперь и она грела слабо. Через минуту, прислушиваясь

к себе, Иван подумал: «Не хватало еще заболеть, что тогда будет? Нет, так нельзя!
– подбадривал он

себя.
– Держись! Во что бы то ни стало держись!»

Но что-то уже изменилось в нем самом. Иван чувствовал это, и тревога, как вода в дырявую лодку,

все больше просачивалась в его сознание. Хорошо, что Джулия ничего не подозревала и сладко спала в

маках. Он тоже сел рядом, босые ноги засунул под полу тужурки, которой прикрыл ее, и стал

всматриваться в ночь. Вскоре его начало клонить ко сну, одолевала усталость. Но рядом доверчиво

спала она, и Иван должен был сидеть так, оберегая ее сон.

Уже на рассвете он не выдержал и незаметно задремал, уткнувшись лицом в колени.

22

Притихшая, пока он спал, тревога внезапным толчком ударила в сердце. Иван сразу проснулся и в то

же мгновение услышал близкий непонятный крик:

– Во бист ду, руссэ? Зи габэн брот! Зи габэн филе брот35.

Постепенно светало, хотя солнце еще не взошло; вокруг было неуютно и серо. На луг надвигалось