шумел, клокотал рядом поток. Все травы этого луга ночью запахли так сильно, что их аромат хмелем

наполнял кровь. Земля, горы и небо дремали во тьме, а Иван, приподнявшись, склонился над девушкой

и долго смотрел ей в лицо, какое-то другое теперь, не такое, как днем, - затаившееся, будто ночь, и точно

слегка настороженное. В больших ее глазах мерцали темные зрачки, а в их глубине блестело несколько

звезд. По ее лицу блуждали неясные ночные тени. Руки ее и ночью не теряли своей трепетной нежности

и все гладили, ласкали его плечи, шею, затылок.

– Джулия!
– тихо позвал он, прижимая ее к себе.

42

Она покорно отозвалась - тихо, с лаской и преданностью:

– Иванио!

– Ты не сердишься на меня?

– Нон, Иванио.

– А если я оставлю тебя?

– Нон, амико. Иван нон оставить. Иван - руссо. Кароши, мили руссо.

Торопливо и упруго, с неожиданной для нее силой она прижала его к себе и тихо засмеялась:

– Иван - марито! Нон синьор Дзангарини, нон Марио. Руссо Иван - марито.

Он удовлетворенно, даже с затаенной гордостью в душе спросил:

– А ты рада? Не пожалеешь, что Иван - марито?

Она вскинула пушистые ресницы, затененные его склоненной головой, и звезды в ее зрачках, дрогнув,

запрыгали.

– Иван - кароши, кароши марито. Мы будем маленко-маленко филиё... Как это руссо, скажи?

– Ребенок?

– Нон ребьёнок. Как это маленко руссо?

– А, сын, - слегка удивленный, догадался он.

– Да, син! Это карашо. Такой маленко-маленко, карашо син. Он будет Иван, да?

– Иван? Ну, можно и Иван, - согласился он и, взглянув поверх нее на черный массив хребта, вздохнул.

Она притихла, о чем-то думая. Оба на минуту умолкли. Каждый погрузился в свои мысли. А вокруг

тихо лежали горы, скупо поблескивали редкие звезды, черной непроглядной пеленой покрылся маковый

луг. Было тихо-тихо, только мерно бурлил поток; но он не нарушал тишины, и Ивану казалось, что во

всем мире их только трое - они и поток. Последние ее слова постепенно согнали с его лица улыбку,

исчезла шутливая легкость, он наткнулся на что-то трудное и серьезное в себе, впервые обнаружив еще

одно осложнение в их и без того непростых отношениях. А Джулия, наоборот, что-то осмыслив, снова

радостно встрепенулась и сжала его в объятиях:

– Иванио! Иванио, карашо! Как ето карашо - филиё! Син! Маленки син!

Потом разняла руки, повернулась лицом вниз - звезды в ее зрачках исчезли, и лицо тускло засерело

светлым пятном, на котором в глубоких тенях чуть заметно мерцали глаза. Короткое возбуждение ее

внезапно сменилось тревогой.

– Иванио, а где ми будэт жить?
– Она немного подумала.
– Нон Рома. Рома отэц уф бёзе! Триесто?..

– Что наперед загадывать!..
– сказал он.

– О!
– вдруг тихо воскликнула она.
– Джулия знат. Ми будэт жить Белоруссио. Дэрэвня Тэрэшки, близко-

близко два озера... Правда?

– Может быть, что ж...

Вдруг она что-то вспомнила и насторожилась:

– Тэрэшки кольхоз?

– Колхоз, Джулия. А что?

– Иванио, плёхо кольхоз?

– Ну что ты! Я же сказал... Хорошо. Война только помешала.

Большой своей пятерней он взъерошил ее жесткие густые волосы, она, уклонясь, высвободила голову

и пригладила ее.

– Джулия растет большой кароши волёс. Большой волёс красиво, да?

– Да, - согласился он.
– Красиво.

Она помолчала немного и потом, возвращаясь к прежнему разговору, сказала:

– Иван будэт ла вораре фэрма, плантация. Джулия будэт. . Как это? Виртин вилла34. Ми сделаем

много-много маки. Как этот люг.

– Да, да, - задумчиво соглашался Иван. У него очень заломила нога, надо было поправить повязку, но

он не хотел лишний раз беспокоить девушку. Он лишь выпрямил и свободнее положил ногу в траве,

рассеянно слушая Джулию, которая все говорила и говорила рядом.

– Ми будэт много-много счастя... Я очэн хочу счастя. Должен бить человек счастя, правда, Иванио?

– Да, да...

Наверно, Джулию одолевал сон, голос ее становился все тише, мысли путались, и вскоре девушка