Шрифт:
Он думал о том, что пора бы заменить стойки и покрасить линии. А если еще выгнать из зала культуристов и сделать хорошую стенку, то можно набирать группу совсем маленьких, лет с четырех. Конечно, они ничему не научатся, но деньги будут исправно платить. Еще он думал о ногах Жени, ноги толстоваты, как и у всех теннисисток, которые много тренируются; толстоваты, и ступни она ставит неверно. Жаль, что ей всего четырнадцать…
– Молодец, – сказал Юра, – я устал, идем в душ.
– Я еще потренируюсь немного, – ответила Женя.
– Я сказал, идем в душ. Не туда, в мужской.
Женя уже не раз была в мужском душе и научилась делать там все то, о чем ее просили. В общем, приятная чепуха.
Тренер, Борисович, встал у двери.
– Что-то не так?
– Ей четырнадцать лет.
Зная характер Жени, он ни за что не опасался, но следует соблюсти приличия.
Женя скривила нос:
– Аркадий Борисович, мы еще потом поиграем?
– Если у тебя будут силы.
– Я заплачу, – ответил Юра, – а если будешь мне мешать, то мои друзья изнасилуют тебя в туалете. (Он начал снимать рубашку и расстегивать шорты). И вообще, в душе я собирался только мыться.
Они вымылись и вышли в зал. Юра был только в полотенце Женя тоже. Она шла босиком, ступая на всю ступню – те, кто много тренируются, всегда ходят мужиковато.
Она не особенно стеснялась. Плевать ей на всех.
– Веди, – приказал Юра.
Борисович привел их в маленькую комнату с портретами теннисных звезд на стенах. В комнате был стол с лампой, два стула, топчан с подушкой и ворох старых теннисных принадлежностей на полу, под стенкой. Полбутылки водки на столе.
– Я подумал, – сказал Юра, – ей все-таки четырнадцать, не стоит дразнить судьбу. Поэтому ты будешь сторожить у дверей. С той стороны, конечно. Деньги возьми в кармане.
Борисович вышел.
Чемпионка из нее все равно не получится, думал он, а ножки у нее что надо. Пусть пользуется тем, что есть. Нужно поменять освещение и не открывать окна в манеже, особенно весной. Слишком много налетает воробьев. Свили себе гнезда и живут как у себя дома. Потом не отчистишь ковер. Он пожалел о том, что не прихватил с собой полбутылки.
Все-таки скучно просто стоять и ждать. А Женька-то хороша: притворяется простой, но знает, что делает.
31
В доме номер двадцать семь, комнате с вынесенным зеркалом, той самой, где еще недавно четырнадцать бутылок стояли на столе полукругом, где гроздьями висели на шторах муравьи, сейчас разговаривали асина мать, ее отец, дед и двое молодых мужчин.
Один из мужчин был спокоен, немногословен и вежлив; он сидел за столом и очень быстро исписывал карандашиком страничку блокнота. Он представился корреспондентом «Новостей» и обещал сделать сюжет об Асе, о ее трагической судьбе.
На столике лежали фотографии, в конвертиках и без, один старый альбом, школьные тетрадки, листочки с записями, сделанными ее рукой.
– Какой она была? – повторила мать. – Умной. Умной, но легкомысленной. Не была доброй, это я почувствовала даже на себе. Хотя она была моя дочь, моя, по-настоящему. Была легкомысленной, но во всем важном – рассудительной. Могла увлечься, загореться, притвориться. Притворялась часто, любила быть фальшивой и любила, чтобы все об этом знали. Вот такая. Это все даже на фотографии видно.
«Корреспондент» перелистнул несколько страничек альбома:
– А кто это?
– Ее супруг, редкая мразь. Может быть, я преувеличиваю, но в ночь перед похоронами, он ушел к своей любовнице. Позвонил оттуда, облил нас всех помоями, прислал за чемоданами и сказал, что не придет на похороны. Но пришел. В нем было что-то человеческое. Когда Ася умерла, он пытался покончить с собой.
– Они были женаты долго?
– Нет. Он был из тех мужчин, которыми легко вертеть. У
Аси был роман с одним очень представительным человеком (его, кстати, тоже звали Романом). Это было безнадежно. Ася даже родила от него, чтобы хоть немножко сдвинуть дело, но ничего не помогло. Пришлось искать мужа.
Она нашла этого – первого, кто подвернулся. По-моему, она была однолюбка. До двадцати лет – ничего, а потом – как с ума сошла. И главное, что все безнадежно.
– Расскажите еще о ней. И о ее муже, если можно.
Постарайтесь быть объективной.
Мать задумалась. Ее щеки чуть вздрагивали, белые от пудры.
Она была неприятно красива в свои пятьдесят, то есть красива неприятной, отталкивающей красотой. Такая красота заметна уже в десять, в пятнадцать она собирает поклонников, в восемнадцать поклонники позволяют легким ножкам втаптывать себя в грязь, примерно в двадцать один из поклонников не выдерживает и грубо, грязно, зверски, с наслаждением и не помня себя бьет этой красоте морду. Другие поклонники этот поступок тихо одобряют. В тридцать красота становится чуть-чуть ненастоящей: толстеют губы и щеки, губы приходится красить тонкой полосочкой, появляются первые морщины, а поклонники становятся не столь покладистыми, в сорок красота исчезает вовсе, а с ней и неумеренность в радостях земных, зато в пятдесят ненадолго проглядывает солнышко.