Шрифт:
– О своей болезни.
– О чем?
– О тех шагах, которые я слышу. Я стараясь их не замечать, но не могу.
– Мы можем включать магнитофон. Так, чтобы в комнате всегда была музыка. Хочешь?
– Нет. Когда я не хожу, то шагов не слышно. А слишком много музыки утомляет.
– Да, ты прав, – согласилась Людмила. А о чем еще ты думаешь?
– Ни о чем.
– Ты не хочешь, чтобы я тебя поняла?
– Это невозможно.
– Ты же не пробовал говорить откровенно. Ты делал все непонятно, как будто специально.
– Наверное для этого.
– Для чего?
– Вот, ты уже меня не понимаешь, – сказал Валерий и продолжил, – еще я думаю о том, как уходит время. Как уходит жизнь. Иногда мне кажется, что жизни осталось совсем мало.
Как будто предчувствие смерти. С этим ничего поделать нельзя.
– Давай помолчим, – сказала Людмила.
– Давай. Но в тишине это слышно еще сильнее.
– Что слышно?
– Как уходит жизнь.
– Нет, – сказала она, – я просто устала от разговоров.
58
Тамара нагнулась и подняла красно-желтую обертку; смяла ее в ладони и бросила в урну.
– Нельзя быть такой правильной, – заметил Валерий.
Она улыбнулась, но не ответила.
– Нет, я серьезно говорю, иногда я тебе удивляюсь. Ты слишком старомодная. Ты встаешь в метро, чтобы уступить место, хотя девушка не обязана этого делать, ты всегда говоришь вежливо, ты… Ну, я не знаю. Так как ты, люди не ведут себя. Ты странная.
– Нет, просто у меня есть чувство чести.
– Глупости, такого чувства нет.
– Это у тебя нет.
– Ты просто дурочка.
– Зато мне хорошо живется. Я чувствую свою ценность и это так же приятно, как, например, было бы приятно тебе знать, что у тебя дома лежит миллиард в валюте. Деньги, которые, к тому же, никто не может украсть. Они только твои.
– Нет, мне тебя не переубедить, – улыбнулся Валерий. – Ты даже слегка заразительна с этим своим выдуманным чувством.
Оно устарело еще сто лет назад. Но ты такая хорошая – ты умеешь говорить о себе так откровенно и понятно. Мне этого не дано. Когда я хочу, чтобы меня поняли, я делаю какую-нибудь глупость и становлюсь совсем непонятным. Почему так?
– Сделай эту глупость сейчас.
– Сейчас? Сейчас я вспомнил Пашу и его дом. Я несколько раз был у него в гостях. Жаль, что я там больше не побываю.
– Это очень просто, – ответила Тамара, – проводи меня домой и побываешь. Я ведь живу в соседнем доме. Зайдешь, вспомнишь. Сейчас там никто не живет. Но дверь не заперта.
Хто хочет, тот и войдет. Как твоя Людмила?
– Я чуть было не убил ее вчера.
– Так разозлился?
– Нет, просто хотел ее убить.
– Нормальный человек никого не хочет убить. Такого не бывает.
Он взял ее лицо в ладони и осторожно поцеловал.
– Хочу еще, – сказала Тамара. – Куда ты делся?
– Обернись и посмотри туда, – сказал Валерий, – это та самая женщина, которая убила мою жену. А вон там, в песочке, ребенок моей жены, Костя. Она смотрит на него. Посмотри на ее глаза.
Тамара резко повернулась.
– Где?
59
Клавдия Антонович была жесткой женщиной. Жесткой, но справедливой, чем и гордилась. Собственно, больше гордиться было нечем. Большим умом, способностями или талантом она не страдала, плохой исполнительностью тоже, поэтому дожила до сорока шести без единого приключения. Ее лицо было в сухих морщинках, которые почти не старили – одно из тех мало привлекательных, но характерных лиц, которые мало меняются с годами. Участковый врач поликлиники номер двадцать четыре, Клавдия Антонович выкладывалась на работе, старательно заполняла каждую бумажку (а работа врача – это работа сначала с бумажками, а потом уже с людьми), отменно выполняла все приказы. А еще Клавдия Антонович не видела снов. Коллеги утверждали, что это не так, что сны она все же видит, но сразу забывает, но Антонович стояла на своем и была даже горда этой своей особенностью. Всегда найдется чем погордиться.
Все было хорошо до этого несчастного, нелепого, неразумного, неладного, неловкого, нелогичного, но все же неподсудного случая с Асей Деланю. Тот вызов был пятым, тот день ярким, майским и тревожным, будто с предчувствием. Но Антонович не верила предчувствиям, как последовательная материалистка. (Правда, вскоре после того, как поголовно атеистическое начальство быстренько перекрасилось в добрых христиан и стало вспоминать тут и там истины из Вечной Книги Антонович признала ценность Бога и принципиальность ее не пострадала. Такое тоже бывает.)
На тот вызов пришлось ехать далеко, но кто-то же должен ехать далеко и Антонович поехала. У женщины было плохо с почками. Плохо, но ничего страшного. Антонович сделала укол.
Пациентка сопротивлялась, пришлось попросить мужа, чтобы подержал. Он подержал, правда оказался не совсем мужем. Под ногами болтался совершенно лысый мальчик лет полутора или двух.
– Стрижете? – спросила Антонович.
– Нет, – ответил немуж, – Костик у нас с рождения такой.
На нем волосики не растут. Правда, Костик?