Шрифт:
Заскакали лягушки, спасаясь от огня, закурлыкали мокрые голуби, застрекотали белки. Водилось множество всякой мелкой живности.
Убедившись, что лес не погаснет, Бецкой направлися назад, к электричке. По дороге он встретил знакомую лягушку и лягушка посмотрела на него осуждающе. Лягушки обычно выглядят тупо, но иногда их взгляд может выражать порицание. В этом они всегда напоминали Бецкому начальников. Начальники в наших местах разводятся так же обильно как и лягушки, они тоже в основной массе мелкие и тоже хотят подрасти, очень.
Подойдя к станции, Бецкой увидел пучеглазую девочку Надю.
Надя сидела мокрая на мокрой каменной скамье (справка: скамья каменная чтобы не украли) и сосредоточенно вращала глазами.
Прилипшее к телу тонкое платье выдавало вполне сформировавшиеся округлости с двумя сосками как темными пуговичками.
– А мама твоя где? – спросил Бецкой.
Рано развитое создание посмотрело на него с неожиданным гневом в газах и ответило:
– Не твое дело.
Вокзал задрожал и растаял в воздухе. Девочка Надя вытянула себе нос, как пластилиновый, чихнула, отчего на носу появились дырочки, и начала дудеть носом популярную песню.
Он упал. Мотор был все ближе и ближе. Что это за звук? Это самолет, трактор или бой быков? Ой, вот и коррида! А почему у меня нет мулеты (или как оно называется) и красного плаща? А что это на мне шевелится? Почему на песке кровь? Чья это кровь? Неужели моя? Почему ее так много? Он пришел в себя и отполз за дерево. Голова кружилась так, что он не различал верх и низ. Страх совсем пропал, в крови закипала неожиданная и неуместная лихость. А, вот как умирают Бецкие! На, подавись! Но мозги снова заработали четко. Со мной все кончено, – подумал он. Ну и что же. Когда-нибудь все там будем. Я прожил неплохую жизнь. Чего я в жизни не имел? Не вспомнить. Было все. Только омаров не пробовал.
Не подумал вовремя. Никогда не знаешь, когда приходит смерть. Никогда не знаешь, когда уходит детство или молодость. Никогда не знаешь, о чем ты вспомнишь в последнюю минуту. Все это из одного мешка…
Он лежал за яблоней. Автобус делал круг и Петя тоже делал круг. Автобус не мог его взять. В этом есть какая-то честь и честность – в том, чтобы стоять до конца. Правда, они могли бы просто выйти из автобуса и добить; но у них тоже есть какая-то честь. Когда с жизнью поконченно, остается только честь. Я заставлю их выйти, я не позволю раздавить меня как лягушку сапогом. Пусть мне это зачтеться на том свете. А на том свете я попаду к чертям. С ними я сумею договориться.
Черти меня не напугают, а эти в автобусе – тем более. Он попробовал плюнуть на траву, но плевка не получилось – больше не оставалось жидкости, черные твари высосали все. А пиявки уже поотваливались. Ага, если бы была передышка, то снять штаны и вытрусить. Они ведь не выползут сами – в штанинах мокро, а снаружи жарко. Они на солнце не полезут. Нужно раздеться и выбросить. Если они только не успели мне все отгрызть…
Одной рукой он стал расстегивать штаны. Вытащил и выбросил несколько сытых пиявок, упругих, как надувные шарики.
Остальные пока не отрывались; пока были голодны. Штаны насквозь пропитались кровью; кровь уже высыхала и ткань начинала коробиться. Что-то темное шевелилось, шевелилось.
Слишком много…
Он потерял сознание и автобус пошел прямо на него.
116
– Раздавить не раздавлю, а в трясину закопаю, – согласился водитель. – А что же люди?
– А людей надо напугать. До смерти.
– Есть. Будет до смерти! – обрадовался водитель. – Но сначала деньги.
Валерий отсчитал несколько сотен. Толик в красных трусах следил немигающими глазами, глазами дохлыми, как у лежалой рыбы.
– Что смотришь?
– Я тоже пригожусь.
– Когда пригодишся, тогда и получишь.
– Ты потише, мужик.
– Это ты мужик, а я хозяин, – сказал Валерий.
– Что же, мне перед тобой шапку ломать?
– Если заплачу, то и поломаешь.
– Не дело столько денег при себе держать, – сказал Толик.
Трое сидели на траве у болотца и доедали половину поросенка. Взяли половину, потому что целого все равно не съешь. Поросенок плохо пропекся – слишком горячие угли.
Совсем расслабились, страх потеряли.
– Мы не для этого уезжали, – сказала Тамара.
– Сейчас это моя игра, – ответил Валерий. – Помолчи.
– Но товарищи, мальчики, господа! Нам нужно в город!
Она посмотрела на лица мужчин. В каждом мужчине сидит хищник. Волк, лев, орел, шакал, шавка, крыса. В каждом остался инстинкт охоты. Если жертва бежит, ее нужно преследовать и добивать.
– Эти трое убили старую женщину сегодня в Новопавловке, – сказал Валерий каменным голосом, – они сожгли ее дом и убили ее. Клавдию.