По окончании ночного дежурства, сунув фонарик в карман, он заходил через служебный вход на кухню — его единственная привилегия — и просил сделать ему чашку черного кофе.

— Почему ты всегда просишь черный кофе? — спросил его после третьего или четвертого раза изможденного вида мойщик посуды.

— Просто люблю, — ответил Фил, что было не совсем правдой: он пил черный кофе по примеру своей матери («Это вкусно, это бодрит и поднимает настроение. Вот почему его постоянно пьют французы»).

— Мороженое хочешь? — спросил мойщик посуды. — Есть пять видов.

— Спасибо, не надо.

— А кусок торта?

— Спасибо, нет.

— Вот что я тебе скажу, парень. Ты себе этим кофеином желудок испортишь, если ничего есть не будешь. — Мужчина неодобрительно покачал головой. — Тяжелый случай.

Глотая горячий кофе и тихо морщась, Фил внутренне соглашался с пожилым мойщиком, но не знал, что ему ответить, и от этого казался себе совсем юным и щуплым.

Через вращающиеся двери, отделявшие кухню от ресторана, в помещение ворвался Аарон, в чьи обязанности входило убирать посуду, на ходу сорвал с себя фартук и бросил в бельевую корзину. Он направился прямиком к лотку с ореховым мороженым, сдобренным кленовым сиропом, набросал себе три полновесных шарика и проглотил их в несколько присестов. Затем он швырнул грязную креманку и ложечку в раковину, где уже лежала гора посуды в мыльной горячей воде, и двинулся к выходу.

— Спокойной ночи, Аарон, — бросила ему вслед официантка, и остальные тут же подхватили: — Спокойной ночи, Аарон… Спокойной ночи, Аарон…

— Пока, девочки, — откликнулся он. — До завтра.

Утро только занималось. Крутя педалями и ощущая себя «тяжелым случаем», Фил неспешно катил домой после работы по шоссе № 9.

Но лежащие в кармане деньги и упруго накачанные шины, приятно шуршащие по асфальту и бетонке, довольно быстро улучшали настроение. Теперь он мог покупать разные вещи, даже не очень-то ему нужные. Однажды в продуваемых вентиляторами недрах старомодной скобяной лавки он приобрел перочинный нож — ему просто понравилась эта металлическая тяжесть на ладони; а чуть позже, ближе к дому, он сделал вторую остановку и купил упаковку из шести шоколадных батончиков «Милки уэй», потому что Рейчел не раз говорила, что это ее любимые.

— Как это мило, Фил! — воскликнула она. — Ты такой внимательный. Надо же, помнишь. — Но, с его позволения, сразу от лакомства отказалась, а предпочла положить батончики в холодильник, чтобы они дошли до нужной кондиции. — А себе ты, конечно, ничего не купил.

— А вот и нет. Еще как купил. Гляди!

— Ух ты. Какой красавец. Боюсь, что я с моими длинными ногтями не сумею вытащить лезвия. Ты не возьмешь на себя эту почетную обязанность, дорогой?

Он извлек с помощью большого пальца оба лезвия, длинное и короткое.

— Класс. А больше двух и не надо. Если бы тут были разные другие, как в скаутском ноже, они бы только путались под руками, нарушая существующий баланс, правда? А так он идеально подходит для игры в ножички. И смотрится лучше, и приятнее на ощупь.

— Да, наверно, — согласился он, забирая вещицу. — Я об этом как-то не думал.

— В одиннадцать лет ты был лучшим в квартале по игре в ножички. Побить тебя в такие игры было практически невозможно.

— Если тебе сейчас так кажется, я спорить не буду, — сказал он. — По мне, мы в ножички толком и не играли — просто выяснили, что бывают разные хватки. Мы, скорее, играли в игру. Так было с ножичками и со всем остальным, и со спортивными играми тоже. По крайней мере, про себя могу так сказать.

— Неправда, Фил. Ты всегда играл по-настоящему. Вспомни тач-футбол, [3] когда мы жили в Морристауне.

Я видела своими глазами, так что можешь мне не говорить.

— Рейчел, прекрати, а? Тач-футбол, сказала тоже. Я только делал вид, что играю, вот и все, а остальные мне подыгрывали.

Но она так серьезно настаивала на своем буйно разыгравшемся воображении, что под конец он сдался. По части каких-то важных для него воспоминаний Рейчел была не лучшим собеседником.

На следующий день, под вечер, когда Эван пришел домой с работы, Фил как раз собирался подняться наверх и умыться перед тем, как отправиться на свое ночное дежурство, однако его в последний момент успела перехватить сестра.

— Фил! Ты показывал Эвану свой нож?

И вот, как застенчивый подросток, он уже предъявляет шурину свою игрушку для высочайшего одобрения.

— Мм. Симпатичный, — покивал Эван.

Теперь Фил мог спокойно ретироваться; он начал подниматься по лестнице, но его остановила долетевшая до слуха фраза, в которой звучала не то озадаченность, не то издевка.

— Ему правда уже есть шестнадцать?

— Разумеется, — с негодованием отозвалась Рейчел.

— Ну и дела, — продолжал Эван. — В его возрасте я уже трахался с девчонками.

— Эван!

Фил умывал лицо с видимым спокойствием, словно решив проигнорировать выпад в свой адрес и таким образом не позволить испортить себе настроение, но уже через минуту он надолго задумался, спускаться ли ему вниз в своей шоферской фуражке. В результате он принял компромиссное решение: сунул ее в боковой карман так, чтобы торчал наружу козырек из натуральной кожи, — то был вызов или, говоря иначе, знак того, что он выше всех этих насмешек. Так он продефилировал через гостиную и вышел из дома, где его ждал велосипед, стоящий на упоре. И только часом позже, обращаясь к проволочному ограждению, за которым плескалась вода, он высказался вполне громко: