— Еще выпьешь? — спросил он.

— Нет, время уже позднее, — отказалась она; впрочем, отдал он ей должное, отказалась достаточно деликатно. И вдруг, без видимой причины, кроме как для того, чтобы сильней забилось его сердце, прибавила: — Слушай, может, ты хочешь взглянуть на мою квартирку? До нее отсюда рукой подать; там и выпьем на сон грядущий.

Следуя за ее машиной по прямому шоссе с картофельными полями по сторонам (второй раз за вечер он порадовался тому, что она ездит на пыльном хламе начала тридцатых; из этого напрашивался вывод, что на ее горизонте нет богатенького Буратино), Эван Шепард сказал себе, что он будет последним идиотом и главным посмешищем Америки, если нынче упустит эту девушку.

Квартирка занимала нижнюю половину бывшего фермерского дома, и Мэри сумела ей придать обескураживающе интеллектуальный вид: стены были уставлены книгами и пластинками. Но весь этот блестящий антураж девушки из колледжа ей не поможет, подумал Эван, если он предпримет решительные действия — желательно прямо сейчас, пока она тянется к бару… и оказался прав. Достаточно было прижаться к ней сзади и произнести ее имя, и вот она, развернувшись, снова принадлежала ему.

— Как это забавно, — сказала она в его объятиях. Секунду ему казалось, что она готова высвободиться, но нет, она лишь повторила: — «Забавно» не то слово. Ох, Эван…

То ли споткнувшись, то ли покачнувшись, они повалились на студенческую кровать — она же «импровизированное ложе» или, говоря проще, пружинный матрас на полу, — и привстали они с него не для того, чтобы глотнуть свежего воздуха, а чтобы сорвать с себя летнюю одежку.

Ах, может, это и забавно, но факт остается фактом: разве не чудо, он снова влюблен. Ах, вот они грудки, сводившие его с ума еще в школе, и потрясающие ножки, и этот сладкий увлажненный кустик, весь такой живой, у него в ладони. Ах ты, господи… ах, Мэри…

— Ах, Эван… Эван Шепард, — повторяла она.

Они не спешили, бесконечно растягивая удовольствие, продлевая контакт даже после того, как все закончилось.

Лежа на спине, пока восстанавливалось дыхание, Эван помаргивал из-за бившего в глаза света в этой цитадели знаний и культуры, яркого света, который не мешало бы заранее выключить, и очень надеялся на то, что Мэри заговорит первая. Но она молча улепетнула в ванную и пробыла там достаточно долго, дав ему время собраться. Когда она вышла оттуда в легком халатике до колен, он, уже одетый, в состоянии некоего смятения, щурился на корешки книг.

— Кофе? — спросила она.

По крайней мере они пили кофе на кухне, где ничто не напоминало о присутствии интеллекта выше среднего уровня. Уже через пару минут почти вернулась атмосфера былой непринужденности, и он знал, с каким чувством будет возвращаться домой: за рулем сидит сам дьявол.

— До меня дошли слухи о твоем призывном статусе, — сказала Мэри, сидя напротив него. — Я, конечно, порадовалась за Кэти, но и огорчилась за тебя, подумав, что ты, вероятно, мечтал об армии.

— Ну да, ты права, но тут, как говорится, ничего не попишешь. К тому же дело прошлое. Я уже об этом не думаю… в смысле, как раньше, изо дня в день.

— И правильно делаешь, — согласилась она. — Важно отделять сегодняшнюю жизнь от прошлой, верно?

На пороге кухни она приобняла его — на удивление сдержанно, по-дружески.

— Мэри, это было замечательно, — сказал он, уткнувшись носом в копну ее волос. — Ничего, если я к тебе как-нибудь еще загляну? То есть сначала позвоню…

С ответом она собиралась как-то слишком долго.

— Что ж, заезжай, почему нет. Главное, не превращать это в привычку.

Это была единственная неприятная нотка, оставившая у него осадок от славного вечера, и она преследовала его всю дорогу до дома и весь следующий день на работе.

«Главное, не превращать это в привычку». Так могла сказать только холодная, жесткая девушка, и эту ее фразу Эван будет еще долго помнить, потому что в их прошлой совместной жизни, даже когда они отчаянно собачились, он никогда не воспринимал Мэри в таком качестве.

Однажды утром Рейчел осторожно сошла вниз по лестнице в не совсем чистом домашнем халате и остановилась перед гостиной с таким видом, словно собиралась сделать важное заявление. Она по очереди оглядела всех членов семьи — Эвана, оценивающего разворот в утренней газете, Фила, давно приехавшего после своей ночной смены в «Костелло», но так и не прилегшего, мать, накрывавшую на стол, — и наконец разродилась.

— Я вас всех люблю.

Она шагнула в комнату с неопределенной улыбкой на лице. Ее фраза, возможно, произвела бы тот успокоительный эффект, на который она рассчитывала, если бы мать не подхватила ее, чтобы развить в исключительно сентиментальном ключе.

— Ах, Рейчел, какие чудесные, какие замечательные слова! — воскликнула она, обращаясь к мужчинам, словно те, по своей душевной грубости или скудоумию, сами были не способны их оценить. — Разве это не прекрасно, когда девушка произносит такие слова в самое обычное, будничное утро? Рейчел, я считаю, ты пристыдила нас всех с нашими мелочными ссорами и эгоистичными уходами в себя, и такое не забывается. Эван, у тебя необыкновенная жена, а у меня необыкновенная дочь. Рейчел, можешь мне поверить, в этом доме все тебя тоже очень любят, и все мы страшно рады видеть тебя в таком хорошем настроении.