— Ну… — Кэтлин отставила бумажную тарелку с грудой очисток как человек, переходящий к делу. — Я думаю, все будет в целом хорошо, ребята в классе нормальные, только один гадкий мальчишка…

С этой минуты Эван знал, что ситуация снова под контролем. Все, что ему теперь оставалось, — это кивать или хмуриться в нужных местах, пока она ему рассказывала про гадкого мальчишку, потом от него потребуют глубокомысленного совета (это будет куда как просто), а потом придет время следующего номера программы.

Гадкий мальчишка по имени Санни Эспозито был не по возрасту здоровый и сильный, он нагонял страх на сверстников, даже если они в этом не признавались, и громко ржал над тем, что никому не казалось смешным. Прошлой осенью он проделывал с Кэтлин ужасные вещи: толкал в лужи на школьном дворе; сорвал с головы ее любимую вязаную шапочку и засунул в вентиляционную решетку, до которой она не могла дотянуться; однажды он гонялся за ней по классу с длинной палкой для открывания форточки, и скрыться от него удалось только в туалете для девочек.

— А в последний день занятий, — подытожила Кэтлин, — он шел за мной до самого дома, из вредности. А потом вроде как засмеялся и говорит: «Это, Шепард, только начало. Увидишь, что будет в следующем году».

На несколько мгновений единственной информацией, которую воспринимал мозг Эвана, было слово «Шепард» — то, как мальчишка обратился к Кэтлин. Много лет назад, вскоре после его развода с первой женой, Донованы тактично известили его о решении Мэри вернуть себе девичью фамилию во всех документах (касалось это и учебы в колледже), и с тех пор он всегда считал, что его дочь тоже носит фамилию Донован, так что это неожиданное известие стало для него громом среди ясного неба. Кэтлин Шепард, вот те на!

— Послушай, Кэти, — заговорил он, немного оправившись от шока, — по-моему, тебе нечего особенно волноваться. Может, этот мальчик таким образом просто дает тебе понять, что ты ему нравишься. Как думаешь?

Гримаса, тут же появившаяся на ее лице, лучше всяких слов сказала, что она по этому поводу думает.

— Ну, знаешь, папа!

— Нет, я серьезно. Честное слово. Когда я был мальчишкой, больше всего я допекал девчонок, которые мне нравились. А знаешь почему?

— Правда, что ли?

— Ну да. И вот почему: мне казалось, что важно произвести на девочку впечатление и что любое впечатление — это все-таки лучше, чем никакое. Поэтому знаешь, что ты можешь попробовать с этим Санни Эспозито?

— Что?

— Попробуй быть с ним любезной. Не так чтобы очень, нет, без излишеств, упаси бог, просто умеренно любезной. Например, в первый день школы ты можешь ему сказать: «Привет, Санни» — и посмотреть, что будет. Я не удивлюсь, если после этого он тоже начнет вести себя с тобой любезнее. Как полагаешь?

Кэтлин задумалась.

— Ну… может быть, — наконец ответила она с сомнением в голосе, и в ее слабой улыбке читалось прощение.

Она словно говорила: хотя, как и следовало ожидать, в таком деле от его советов толку никакого, но она это воспринимает спокойно, поскольку в других отношениях он как отец себя вполне оправдывает.

Он не сразу сообразил, где в последний раз видел эту улыбку. Так, в лучшие времена, в начале их совместной жизни, смотрела на него Мэри всякий раз, когда он с пафосом начинал высказываться о каком-нибудь сложном предмете, в котором мало что понимал, и эта прощенческая искорка в ее глазах казалась ему такой милой.

Тут он подумал, что в отношении Санни Эспозито он, пожалуй, слиберальничал. Что касается того, как в детстве он сам допекал девчонок, то эти воспоминания относились к более поздним годам, к шестому-седьмому классу и позже; как он себя вел в возрасте Кэтлин, он уже не помнил и напрасно ссылался на свой «опыт». А что если этот Санни Эспозито настоящий итальянский бульдог-переросток, который у любого отца маленькой девочки должен вызывать мгновенное отторжение?

— По-моему, стоит попробовать, милая, — повторил Эван. — Прояви умеренную любезность. Но если он продолжит тебя доставать, сообщи мне немедленно, хорошо? Обещаешь?

— Ладно, — неуверенно сказала она.

— В этом случае я свяжусь с директором и потребую, чтобы этого мальчишку строго наказали. Или, — он понемногу входил в раж, — я, пожалуй, сам наведаюсь к вам в класс, выведу его в коридор и скажу ему: «Вот что, Эспозито. Если ты не оставишь в покое мою девочку, у тебя будут неприятности, понятно? Большие неприятности».

— Па-ал.

— Что «па-ап»?

— Ты говоришь глупости. Ни у кого отец так не поступает.

— А как они поступают?

— Ну, я не знаю.