Шрифт:
– Бери же… Это батюшки моего, погиб он на войне с греками, когда Игорь Старый ходил на Царьград. У князя было много людей, но греки забросали их живым огнем… Тогда-то и сгорел родитель, а матушка изрезала ножом лицо, чтобы не идти второй раз замуж, как повелела Ольга. Красива была матушка.
– Она умерла?
– Свела в могилу княгиня, не простила… А меня приютила. Но все равно я не люблю ее. Страшная она! – заключила Судислава, смотря в речку, где луна разлеталась золотыми кусками.
Казалось, кто-то невидимый старательно прилаживает их один к другому, но они выпрыгивают у него из-под рук.
– Страшная она! – повторила Судислава шепотом и придвинулась к Доброгасту, словно прося у него защиты. – Как она отомстила древлянам! Древляне прислали к ней сватов, от их князя Мала. Сватов посадили в ладью и понесли с почетом. А на дворе была вырыта яма. Их бросили туда и стали сыпать землю. Ольга подошла и спросила: «Хороша ли вам честь?..» Рысь она, рысь!.. И знак этот псковский, пока не крестилась, носила на груди.
– За что же их так? – внутренне содрогнувшись, спросил Доброгаст.
– Они убили Игоря Старого! Они хотели воли и не признавали власти Киева. Они и теперь все никак не утихомирятся. Говорят, один смелый витязь из рода Мала поклялся отомстить Ольге. Имя его Златолист.
– Златолист?!. Но ведь он хуже разбойника, у него тайна с печенегами! – воскликнул Доброгаст и рассказал о встрече в степи.
– Не говори так, Доброгаст! И что за тайна с печенегами?.. Вздор! Он – герой, он ищет воли. Разве ты не ищешь воли? А уж как мне тошно, холодно, как в порубе, куда и солнышко не заглядывает. Ведь здесь я такая же, как и ты, раба. Слышала я от одного гусляра об Оковском лесе. Там тишина… птицы поют неумолчно, дождики идут теплые, мелкие, как из сита, белки скачут по сосенкам… В том лесу все реки берут начало. Уйти бы туда…
– Как же в лесу-то, без людей? – спросил Доброгаст, неловко натягивая сапоги. – Со зверьем…
– Да иные люди хуже зверья! – вспыхнула Судислава. – Каждый день вершится княжий суд: пытают огнем, кожу плетьми сдирают, на стене распинают. Крики и плач – хоть уши затыкай. А то рабов гонят в рогатинах… А я хочу туда, где ничего этого нет, где цветы незабудки и зверушки разные…
Она с надеждой заглянула в глаза Доброгасту:
– Уйти бы туда…
– А что князь? Разве ничего не знает об этом?
– Князь? – вздохнула Судислава. – Он высоко летает, нас не видит.
– Эх! Хоть бы одним глазом поглядеть на него, – вырвалось у Доброгаста.
Помолчали, прислушиваясь к соловьиным раскатам.
– Твой венок, Судислава…
– Зачем ты достал его?
Доброгаст надел венок на светлую головку девушки.
– Теперь ты, как луна, – видишь, и на ней венец.
– Да, жемчужный венец! – отвечала Судислава, заглядывая в глаза. – Я ждала тебя, Доброгаст, долго ждала.
На ресницах ее заблестели слезы, она украдкой смахнула их, засмеялась:
– Так ждала!
– Но ведь ты не знала меня, – пожал плечами Доброгаст.
Девушка откинулась, поглядела пристально, жутко:
– Знала! Ты мне во сне являлся. Был у тебя конь и меч, светлый, как луч. И было это в счастливом Оковском лесу…
Судислава остановилась, нахмурилась, слушала долго, как щелкает невидимая в ночи птица. Потом лицо ее прояснилось.
– Нет… Я и снов-то не вижу. А что ждала тебя—это правда. Вот ведь и не знала тебя, а ждала, потому что одиноко мне.
Из глубины сада потянуло легким ветерком, по Глубочице заплясали тысячи лунных иголок, жук шлепнулся о землю. Соловей то и дело прерывал песню, будто задыхался. Слышалось только частое тех-тех-тех…
Доверчивые девичьи глаза. Они смотрят в самую душу. Чуть шевельнется бровь, дрогнут губы, и сердце Доброгаста полно благодарности.
– Глаза у тебя светят, как у…
– А я ведь и оборотиться могу. Побегу на мягких лапах, прыгну на яблоньку. Ты придешь – нет меня. Только два глаза горят. Страшно?
Губы сами приблизились и застыли полураскрытые, так что Доброгаст ощутил на щеке горячее дыхание. Это продолжалось несколько кратких мгновений. Потом Судислава отодвинулась, сняла с головы венок, снова оросила его в Глубочицу. И опять, как днем, вскинулась рыба.
– Щука гоняет плотву, – сказал Доброгаст.
Соловей заливался все пуще и совсем рядом дышал огромный мир – ночной Киев, буйный, кипучий град.
ИМЕНИТЫЕ
Прошло несколько дней. Доброгаст привык к своему новому положению холопа в бегах, воспрянул духом, и чем сильнее была опасность разоблачения, тем смелее он показывался на улицах Киева. Ночевал в заброшенном саду на Глубочице, а днями бродил по городу в поисках работы. Подолгу стоял перед княжескими хоромами, заглядывался на каменные дома, мраморные статуи, вывезенные из Византии и украшавшие теперь главную площадь. Много диковинного открывалось ему. Величественная крепость Самвата с проложенными в каменной стене трубами, крикнешь – отзовется за целую версту; торжища, где собирается несметное количество людей с разных сторон земли; десятки украшенных флагами кораблей на Почайне; гарцующие по мостовой дружины в сверкающих позолотой доспехах; богато одетые, разряженные женщины (на одной увидел столько самоцветных камней, как плодов на рясной вишне), седобородые гусляры, скоморохи с медведями… Это ли не диковинно? Незнакомые песни – звонкие, веселые, совсем не похожие на те, которые он слышал доселе; девичьи хороводы у Днепра по ночам, когда хлюпает волна у яра и брызжет на девушек золотом. Туда приходила и Судислава. Чудной казалась она Доброгасту. То весела, хохочет, подтрунивает над ним, глаза сияют и бьется у виска прядка волос, а то вдруг замолчит – слова от нее не добьешься, одно вздыхает. Доброгаст не спрашивал себя, как он относится к новой подруге. Была жива в памяти Любава, хотя воспоминания о том злосчастном дне уже не вызывали острой, режущей боли в груди.