– Не будет ли великий князь столь милостив и не захочет ли он оставить меня при его высокой особе. В звоне мечей летит слава Руси. Плененный высокородным умом и доблестью великого князя, о которой наслышаны ближние и дальние страны, я решил навеки покинуть шаткую ладью Византийской империи. Буду служить великому князю верой и правдой, на чем целую крест!

С этими словами он достал из складок одежды на груди нательный крест с голубой, как небо его родины, эмалью и поцеловал его…

– Идем! – положила Судислава руку на плечо Доброгасту, – как бы не открыли нас – худо будет…

………………..

Работать на следующее утро Доброгасту не пришлось. Стражники перед самым его носом скрестили секиры. На подворье шло игрище, сопровождаемое гулкими ударами в накры. [15] Слышались крепкие слова, шутки; тах-тах-тах – хлопали деревянные мечи, заглушались взрывами дружного хохота.

– Вот ведь хотел кольчужку надеть, – жаловался Волдуте боярин Блуд, – так и знал, что князь начнет стариков трусить, теперь понаставят нам шишек.

Подхватились с саней холопки, бросились наутек: «Опять начинают, скаженные!» Зазвенели по камням медные котлы княжеской поварни. Метался под ногами петух, хлопал крыльями.

Стоя на крыльце, молодцевато подоткнув на боках рубаху, Святослав кричал:

– Забирай влево, Волк! К возовням!.. Разжирели, боровы-свенельдовцы! Кашу серебряными ложками лопаете, а меча держать не умеете. Меч прям, рука пряма – удар смертелен!.. Круши их, Волчище! Дави щитами, вали с ног!.. Гей, гей! С тыла заходят!

Мускулы перекатывались по всему могучему телу Святослава. Гордый, стоял на крыльце, а душой растворился в игрище.

– Ратибор, поворачивай дружину, присоединяйся к Волку! Вы – болгары, они – русские! Вам вместе, плечом к плечу! Так! Молодцы! Обрушьтесь на проклятых эллинов! Что, Свенельд, плохи твои дела? Бегут греки, ур-ра!

– Ур-ра! – подхватили дружины, и древний клич пошел грохотать, перекатываться по высоким киевским кручам.

На Бабином торжке заиграли трубы, верхоконные гонцы – витьские с горящими обручами из луба поскакали по всем дорогам от Киева. Это означало войну.

Доброгаст проснулся в бурьяне, день уже начался – солнцем пахла густая, душная лебеда. Прислушался к медному голосу труб: тру-ру-ру неслось издалека призывное, тревожившее. Вскочил, заторопился, сорвал на ходу пучок росистой травы, протер им глаза. Легко перепрыгнул через плетень, зашагал по улице, полной народа.

– Война! Война! – выкрикивал вещун, длинный, нескладный воин в помятых доспехах. Он колотил сучковатой палкой по горшкам на изгородях, увертываясь от золы, которую вслед ему сыпали женщины, отвращая несчастья.

– Какая война? Зачем она и с чего ей? – слышались отовсюду вопросы.

– Чтоб ты околел, чернобогий вещун! – кричали женщины. – Пусть тебе вгонят бараний рог в глотку! Отведите от нас, добрые боги, печали-напасти, не дайте высохнуть нашим грудям на радость мужниным врагам!

Переполошились собаки, сворой бежали за вещуном.

– К великому князю прибыли греки помощи просить, столько золота привезли, что можно купить целое княжество с городами и селами! Все – на Бабин торжок! На Бабин торжок! – не унимался вещун, ловко орудуя палкой.

Вытирая потные лица кожаными фартуками, поспешно собирались кузнецы, натягивали на себя рубахи кожемяки. Шлепая босыми ногами по деревянному настилу и задирая расшитые подолы юбок, бежали девушки. Два носильщика в просмоленных дерюгах бросили в подворотню труп убитого, присоединились к толпе.

Ожило, казалось, громоздкое здание храма Перуна, сверху донизу покрытое лепниной: львы, орлы, грифоны, единороги – пышная византийская парча, а не камень.

Навстречу толпе плыли тяжеловооруженные всадники с копьями, перевитыми разноцветной тесьмой, позванивали в щиты, чтобы дали дорогу. Они вели себя сдержанно, даже сурово, как люди, в которых больше, чем в других, нуждалось теперь княжество. Только один из них, грязный, опухший от пьянства, лежал поперек седла, свесив руки, бессмысленно выкатив покрасневшие глаза, и пел песню:

Породистый конь под ним, поводя тонкими ушами, осторожно выбирал дорогу.

Доброгаста то в холод, то в жар бросало. Уже не одну ночь в саду провел он без сна, ожидая, когда побелеет небо и настанет день, который окончательно решит его участь, определит дальнейшую судьбу. Мечта была близка к осуществлению. Только бы привесить к бедру меч, ощутить его тяжесть, опереться на рукоять – совсем другая осанка появится. С ним ничего не страшно. Мечом можно достигнуть всего: славы, знатности, богатства, им защищаются, грозят, нападают. Клятве на нем верят, как священной. С ним живут, с ним сходят в могилу.