Судиславе нравилось опекать Доброгаста, видела, что эта опека смущает, даже раздражает его; сильный и мужественный, он становится неловким, беспомощным. Особенно приятным было то, что отныне у нее была своя тайна, о которой девушка думала целыми днями: то снедь для Доброгаста готовила, заворачивала в подол печеную репу, прятала на груди хлеб, то добывала для него на подворье всякую мелочь – нож, огниво, гребенку. Судислава теперь часто оставляла мрачные покои великой княгини, где только запах ладана и большая болгарская книга с малопонятными, пугающими словами.

И работу отыскала для Доброгаста новая подруга. С двумя товарищами он должен был рыть колодец на княжеском дворе. Пришли спозаранку, рыли до полудня, пока солнце не осветило дна ямы. Земля становилась все тверже, глинистей, налипала на заступ, работа подвигалась медленно, но Доброгаст был неутомим.

На княжеском подворье царило необычайное оживление. Сновали тиуны [11] в синих с желтыми оплечьями кафтанах, увешанных бляхами, холопы в домотканных рубахах; как угорелый, носился огнищанин; [12] на старых почерневших розвальнях у поварни сидели девушки, чистили котлы. Конюхи выбрасывали из конюшен навоз; за хоромами отчаянно вопили петухи, кудахтали куры. В дальнем конце двора, у Воронграй-терема, вытряхивали залежавшиеся половики.

К полудню в детинец стали прибывать именитые – княжеские думцы. Вратники в кольчугах и посеребренных шеломах приветствовали их поднятием секир. Не доезжая сорока шагов до красного крыльца, как того требовал обычай, именитые спешивались, отдавали коней стремянным.

Первыми прибыли великаны Ратмир и Икмор, за ними – сопровождаемый отроками-оруженосцами, закутанный в черное с голубыми разводами корзно, христианин Иван Тиверский. Потом появилось несколько молодых думцев, не знакомых товарищам Доброгаста. Заросший волосами Сухман, кривоногий, с наброшенной на плечи волчьей шкурой, произвел на всех неприятное впечатление. Следом за ним пересекли двор вятичские князья.

– Леший с братцами-медведями, – прыснули холопки на санях.

– Гляди-кось, – схватил Доброгаста за рукав землекоп, – Ратибор Одежка, буян отменный. Рожа-то чуть не лопнет! Золота у него – не роди мать-сыра земля! Жрет, пьет вдосталь, а силу некуда девать. Холоп провинится – он его на сани да врастяжку. Тремя ударами забивает насмерть, змей!

Ратибор был грузным, мрачным человеком, в старых дырявых сапогах, в неопределенного цвета кафтане, засаленном на животе. Он несколько раз обернулся, почувствовав устремленные взгляды, и недовольно запыхтел.

Галопом примчался князь Синко, веселый, сверкающий. На груди у него была нашита вещая птица с отлетающей стрелой – знак города Чернигова.

– Я вам знатную песню привез, девоньки, – крикнул Синко задорно, – спеть, что. ли?

– Спой, батюшка, спой! – хором ответили те, заулыбались.

– Только, чур, каждую поцелую! – гарцевал князь на коне.

Холопки раскраснелись, закрылись руками:

– Ой, что ты, батюшка! Господине!

Некоторое время Синко наслаждался их замешательством, широко улыбаясь и подмаргивая. Потом сказал снисходительным тоном:

– Ладно ужо… слушайте мою песню, девоньки, знатная песня, складная песня, за душу хватает… Эх, люшеньки-люли, ди-идо, ла-а-до!.. – затянул он красивым бархатным голосом, словно шмель загудел по весне.

– Ой, княже! Песенник! – оставили котлы холопки. – Больно хорошо!

– Эх, дидо, ладо, а мне таких девок не надо! – неожиданно закончил Синко, довольный, захохотал во все горло.

– Охальник какой! – завизжали девицы. – Пересмешник!..

– Чему, дуры, радуетесь? – оборвала их пожилая женщина с решетом чищеной клубники в руках. – Чего зубы скалите?.. Он, блудодей, уж верно высмотрел какую из вас… на ночь в постельку положить… Каждый приезд посылает ему князь девицу, чтобы разула. Любит бесстыдника.

Умолкли холопки, ниже склонили головы над котлами.

А Синко уже и след простыл, будто ветром сорвало его с седла, только звякали серебряные подковки по мраморным плитам лестницы.

В детинец продолжали прибывать бояре: самый могущественный из вельмож Свенельд, суровый витязь Моргун, мореход Волдута и первый княжеский думец Белобрад.

– А это кто, гляди-кось, – толкнул землекоп Доброгаста.

Тот оглянулся и обмер. Прямо на него не шел, а катился боярин Блуд, в горле будто ракушки пересыпались – он смеялся и подмигивал глазом. Ноги Доброгаста сами скользнули по насыпи. Блуд подошел к колодцу (землекопы ему низко поклонились), сковырнул носком сапога несколько комочков глины и пошел прочь.

– Эй, друже, что с тобой? – послышался голос сверху. – Вылазь…

И только Доброгаст выбрался из ямы, как увидел огнищанина. Снова захолонуло сердце.

– Кладите заступы! Ступайте со двора! – строго сказал огнищанин. – Придете завтра! Замолчите, проклятущие, – накинулся на переговаривающихся холопок, – чтобы никто не пискнул, слышите!

Постоял некоторое время, наблюдая за тем, с каким усердием холопки принялись начищать медь, и пошел довольный. Висевшая на его плече плеть хвостом волочилась по земле (нужно было сечь провинившегося холопа, да по случаю съезда именитых княгиня отменила все наказания).